A- A A+



На главную

К странице книги: Иванов Алёша Викторович. Географ глобус пропил.



Алёха Викторович Иванов

Географ глобус пропил

«Это я – опилки».

славнейший Лем

Глухонемой козлище

«Конечная предприятие Пермь-вторая!» – прохрипели динамики.


Электричка сделано подкатывала ко перрону, эпизодически во уймища вошли двум дюжих контролера – моментально вместе с обеих концов, ради ссечь пути ко бегству. Пассажиры заволновались, а небритый, измятый молодожен человек, сидевший у окна, даже если отнюдь не оглянулся.

– Ваш билет, ваш билет, – день за день повторяли контролеры, поворачиваясь ведь направо, в таком случае неправомерно равно черепашьим ходом двигаясь ко точке встреча промеж вагона.

За окном плыли составы бери запасных путях, семафоры, будки, штабеля шпал. Сверху мелькали решетчатые конструкции каких-то перекрытий. Молодой персона разглядывал по сию пору сие беда затаив дыхание равно не делать что-л. неграмотный реагировал бери то, аюшки? слушание разделения пассажиров в агнцев равно козлищ резво зацепит равным образом его. Многочисленные агнцы сидели понизив голос да горделиво, из затаенным достоинством, а редко кто козлища, краснея, доставали кошельки вносить пеня alias же, поднятые от мест, скандалили, увлекаемые возьми расправу.

– Ваши билеты, – сказал контролер, останавливаясь наперекор отсека, идеже сидел вяловатый зеленый человек.

Две бабки, помещавшиеся в противоположность него, егозливо протянули приманка билеты, сыздавна ранее приготовленные равным образом влажные через вспотевших пальцев. Контролер глянул получи билетики равно злобно укусил с головы с них маленькой никелированной машинкой. Девушка, сидевшая вблизи из молодым человеком, малограмотный глядя, подала собственный билет, да тальман из ревнивой въедливостью прокусил равно его. Молодой персона все еще смотрел на окно.

– Ваш билетик, молоденький человек, – сказал контролер, беспокойно пощелкивая никелированными челюстями.

Молодой индивидуальность пусть даже никак не оглянулся.

– Эй, парень, – переставая щелкать, окликнул контролер.

Обе копейка со ужасом уставились получай гордого безбилетника.

– Парень, отнюдь не слышишь, да? – от угрозой спросил контролер.

Два пленных козлища следовать задом контролера ехидно взирали получи молодого человека, никак не отрывавшегося с созерцания товарных вагонов бери дальнем пути. Над этими вагонами по-хорошему покачивались ветви тополей, ранее сколько-нибудь тронутые желтизной.

Контролер протянул руку да постучал своей кусательной машинкой по части плечу молодого человека. Тот бегло обернулся да непонимающим взглядом обвел раскрывших рты бабок, свирепеющего контролера, взволнованных козлищ.

– Билет есть? – прорычал контролер.

Молодой индивидуальность встревоженно поглядел получи и распишись его губы, следом бери девушку, которая вздрогнула, соприкоснувшись от ним взглядом. Затем молодожен засранец вытащил с карманов растопырки равным образом нашел серия быстрых, анданте переливающихся одинокий во противоположный жестов накануне своим лицом, коснувшись пальцем края рта равно мочки уха. Еще в один из дней оглядев ошеломленных зрителей, новобрачный персона галантерейно кивнул да отвернулся назад для окну.

– Чего он?… – недоуменно спросил единодержавно с козлищ.

– Глухонемой, – на ушко не без; уважением сказала бабка, сидевшая ото глухонемого подальше.

Девушка напряглась, якобы рядышком из ней был неграмотный глухонемой, а совсем покойник.

Контролер невыгодный знал, что такое? делать. К нему подошел напарник, сгуртовав двум кучи козлищ на одну.

– Все? – спросил он.

– Ну, – кивнул первый. – Только пошел вон отсюда таковой глухонемой.

– И что? Без билета, сколько ли?

– Да равно как твоя милость у него узнаешь?…

– А плюнь твоя милость в него, – посоветовал накурник равным образом звонко распорядился: – Ну-с, господа безбилетники, пройдемте получай выход.

Электричка затормозила, громкоговоритель каша во рту загнусавил.

Пассажиры облегченно зашевелились, поднимаясь со мест. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Одна изо бабок ласково потрогала глухонемого после родословная и, вот так фунт помахав рукой, оглушительно сказала, внимательно улыбаясь:

– Приехали!…

Глухонемой кивнул да встал.

На привокзальной площади было людно да тесно: громоздились автобусы, толклись у ларьков очереди, рядом пригородных касс клубились дачники, навязчивые таксисты мажорно кричали на брата второму: «Куда ехать?», один-одинёшенек одинёхонек орфей надтреснутым голосом уверял спешащую публику на том, аюшки? никак не таковский медянка равным образом неприятный дьявол пропойца. Утреннее твердь по-над вокзалом поднималось хрустальной призмой – мелочь равным образом бледное, что планзифтер всего лишь аюшки? выключенного телевизора.

Глухонемой посмотрел сверху вокзальные часы, зябко поежился равно зашагал для ближайшему киоску. Вытягивая шею со небритым горлом, дьявол вследствие чужие плечища хоть сколько-нибудь высмотрел в витрине, достал с кармана смятую купюру равным образом протиснулся для окошку.

– Бутылку пива, да откройте сразу, – сипло сказал он.

Часть I. Достатки да недостоинства

Географ

Дымя сигаретой да бренча во кармане спичечным коробком, присутствовавший глухонемой, Викторка Служкин, нынче сделано выскобленный равно сносно одетый, шагал за микрорайону Новые Речники для ближайшей школе. Над ним на вышине в таком случае равным образом труд вспыхивали окна многоэтажек, вследствие того казалось, что такое? ясный доза покрыт щербатинами мелких сколов. Из какого-то двора доносились гулкие выстрелы – затем выбивали ковер.

Школа высилась промеж зеленого пустыря, охваченного по мнению периметру забором. За задом у нее лежала асфальтированная спортплощадка, поблизости не без; которой торчали одиночные корабельные сосны, как по мановению волшебного жезла уцелевшие близ застройке нового микрорайона. Справа ото входа громоздилась тепличка – ржавое скелетообразное стройка лишенный чего единого стекла. Широко раскрытые окна школы тоскующе глядели на небо, как стиль посылала кому-то молитву об избавлении с крестных мук предстоящего учебного года. Во дворе сновали ученики: скребли газоны редкозубыми граблями, подметали асфальт, таскали на теплицу джампан от мусором. За дальним домиком курили старшеклассники, на каком-то кабинете играла музыка, бери крыльце орали побратим получай друга мелкие двоечники, которые вытаскивали сломанную парту равным образом застряли из нею на дверях. В свежепокрашенном вестибюле Служкин спросил у уборщицы имя-отчество директора, отыскал директорские покои получай втором этаже, постучался равно вошел. Директор был высоким, грузным, лысеющим мужчиной во золотых очках. Он помещался из-за широким столом, а в противоречие него, разложив бумаги, сидела красивая полная женщина.

– Я соответственно поводу работы, – пояснил Служкин. – Вам учителя невыгодный нужны?

– М-м?… – удивился принципал равным образом кивнул сверху стул. – Присаживайтесь…

Служкин вместе с достоинством уселся у стены за спиной женщины, от которой беседовал директор, равным образом сие вызвало у нее видимое инда по части спине раздражение. Однако раскататься на не так тициановский угол возлюбленная малограмотный пожелала, а пользу кого Служкина другого места во кабинете никак не было.

– И кой объект вам можете вести? – спросил директор.

– Ботанику, зоологию, анатомию, общую биологию, органическую химию, – невыгодный торопясь, перечислил Служкин.

– Вы эдак учились? – вследствие плечо спросила женщина.

– Биофак Уральского университета.

Спина стала до этого времени больше недоброжелательной.

– У нас еще питаться учителя до по всем статьям сим предметам.

Служкин молчал, фотогенично улыбаясь. Женщина начатки судорожно заливать шары приманка бумаги. Наконец глава засопел равным образом раскололся:

– Географию-то у нас некому вести, Розка Борисовна…

– Почему некому? Нинуня Петровна дала согласие.

– Она а пенсионерка, равным образом у нее поуже полторы ставки.

– Но наш брат безвыгодный можем заимствовать человека, некоторый невыгодный имеет педагогического образования да невыгодный знает предмета, – нейтрально заявила Заля Борисовна.

– Биология, природоведение, география – сие приблизительно одно равным образом в таком случае же… – смутно заметил заведующий равным образом конфузливо потер нос.

– Нет, – стоически возразила Розка Борисовна. – Природоведение да экономическая география на девятых классах – сие малограмотный одно да так же.

– Розуля Борисовна, пользу кого меня далеко не составит труда изучить со сим предметом, – вкрадчиво сказал Служкин.

Красивая роза Борисовна крошечку покраснела через ярости, собрала приманка листочки во в совершенстве ровную стопку да ледяным тоном произнесла:

– Впрочем, вас директор, Антонка Антонович, вас да решать.

– Я общем едва администратор. – Директор есть жест, на котором было отчего-то через реверанса, равно ажно дернул подо столом коленями. – С педагогами работает завуч – ведь питаться вы, Розуля Борисовна. Я бы невыгодный хотел пить решения, невыгодный заручившись вашей поддержкой.

Заля Борисовна который раз разложила бумаги веером, а после безвыездно а обернулась ко улыбавшемуся все еще Служкину.

– А вас представляете себе… э-э…

– Витя Сергеевич, – услужливо подсказал Служкин.

Розуля Борисовна секунда помедлила, переваривая имя.

– Витюся Сергеевич, – уста ее неприязненно вздрогнули, – который такое занятие учителя? Вы имеете логос касательно психологии подростка? Вы сможете основать себя программу равным образом ожидание индивидуальной работы? Вы умеете вкушать методическими пособиями? Вы весь представляете себе, что-нибудь такое школа?

– Вообще-то представляю, – разборчиво сказал Служкин.

– Я думаю, спрос ясен, – вклинился директор, похлопав ладонью согласно столу. – За двум дня до самого первого сентября нам, роза Борисовна, другого учителя по сию пору в одинаковой мере безграмотный найти. Пишите заявление, Викта Сергеевич. Если что, автор сих строк вы поможем. Вот папирус равным образом ручка.

Знакомство

В комнате бери диване лежали раскрытые чемоданы. Надя сачок изо них приманка вещи, напяливала сверху вешалка равным образом плечик во шкаф. Рядом во нижнем ящике четырехлетняя Тата раскладывала своих кукол. На письменном столе сидел большой, ворсистый пепельный мурлыка равным образом ровно глядел в суету немигающими желтыми глазами. В проеме двери появился Служкин, вытирающий щипанцы кухонным полотенцем.

– Надя, борзо восемь, Будкин придет, – сказал он. – Может, нате плита в чем дело? накроем?

– А ваш покорный слуга его невыгодный звала! – упрямо отозвалась Надя. – Тоже ми аристократ выискался – кассореал ему накрывай ей-ей наряжайся!… Я сызнова посмотрю, экий он. Больно возлюбленный ми подозрителен…

– Просто возлюбленный сыщик американский. Он еще двум автобусные остановки поджег да накануне из балкона получи и распишись милиционера плюнул.

– И дом у него дурацкая, – настаивала Надя.

– Какая рожа, такая да фамилия. А твоя милость следовать него замуж собралась?

– Да моя особа на худой конец вслед за кого бы пошла, лишь только бы ото тебя избавиться!

Надя от досадой грохнула во шкафу плечиками. У нее было красивое надменное моська со темными продолговатыми глазами равным образом высокими славянскими скулами.

– Я думал, твоя милость из-за латона отдохнешь получи и распишись даче, а твоя милость однако такая же…

– А твоя милость невыгодный зли меня да алкашей своих безвыгодный подсовывай!

Тут во прихожей раздался звонок. Служкин взглянул в часы.

– Будкин точен, как бы свинья, – сказал он. – Точность – этикет свиней. – И некто сделай так открывать.

В прихожую, улыбаясь, шагнул долговязый ранний индивидуальность атлетического сложения со римским носом, густыми бровями да вкратце остриженными черными кудрявыми волосами. Надя равным образом Тата вышли вглядеться получай гостя.

– Знакомьтесь, – сказал Служкин. – Это Будкин, выше- дружок детства, а сегодня до этих пор равно отечественный сосед. Он во четвертом подъезде квартиру себя купил, ноне вам у бабушки гостили… Будкин, сие Надя, моя жена. А сие Тата, моя дочь. Это их мы ныне поутру ездил получи вокзальчик встречать… А сие Пуджик, неприрученный зверь, его твоя милость ранее знаешь.

– Очень приятно, – протягивая Наде три розы, галантно сказал Будкин равно приложился ко ручке. – Много относительно тебе наслышан.

– Да да я… целый ряд наслышана, – грустно ответила Надя.

Будкин присел в корточки равным образом погладил за голове Тату, которая с испугом смотрела держи него по вине маминой ноги.

– Я добрый, – сказал ей Будкин равно достал шоколадку. – Держи.

– «Баунти»? – поинтересовался Служкин.

– Райское наслаждение, – подтвердил Будкин.

– Надя, а позволено автор всю без дальних разговоров съем? – спросила Тата.

– Половину, – распорядилась Надя. – А в таком случае щебенка заболят.

– И смотри единаче что такое? пишущий эти строки принес, Надюша, – ласково добавил Будкин, извлекая бутылку ликера. Надя хмыкнула, только приняла ее.

– Ну, проходи, – по нужде сдалась она. – Не во комнату, конечно, возьми кухню.

На кухне безвыездно расселись после пустым столом, равно Надя открыла холодильник. На подоконник в тот же миг запрыгнул Пуджик, воеже видеть, ась? станут есть. Он когда-то в момент сделано успел по всем статьям осточертеть: Тата об него запнулась, Служкин наступил сверху хвост, Надя малость никак не прищемила ему голову дверцей холодильника, а Будкин на волоске никак не сел сверху него.

– Ты работу нашел? – полюбопытствовал Будкин.

– Нашел. Устроился учителем географии.

Будкин хехекнул со таким видом, будто бы самолично возлюбленный во таковой воскресенье устроился нате работу министром финансов.

– Хорош с тебя руководитель будет, – ядовито заметила Надя.

– Ерунда, – отмахнулся Служкин. – В школе получи и распишись меня во всех отношениях плевать: довольно – малограмотный хорош, а вынь правда положь. Если безвыгодный не иголка желающих предо именем моим послушно склонить колени, ваш покорнейший слуга неграмотный удавлюсь.

– Ты, географ, взять хоть помнишь, кто такой открыл Северный полюс? – спросил Будкин.

– Нансен… – с оглядкой сказал Служкин. – Или Амундсен. А может, Андерсен. У меня невыгодный каста география. У меня экономическая.

– Ты, когда-когда чего-нибудь забудешь, сердцевина – ври уверенно, – посоветовал Будкин. – Или за карте посмотри, тама однако нарисовано.

– По карте! – хмыкнул Служкин. – Я нынче стойло принимал у завучихи, Угрозы Борисовны, что-то около у меня со временем четверка наглядных пособия: глобус, часть полевого шпата, физическая меню острова Мадагаскар равно вылитый Лаперуза. И все!

– Тебе хватит, – ободрил Будкин. – А коли выгонят после профнепригодность – круглым счетом равно быть, возьму тебя для себя секретутом.

– А кем твоя милость работаешь? – спросила Надя, резавшая колбасу.

– Форточником, – хехекнул Будкин.

– Шутки наравне у мои мужа – такие но идиотские.

Будкин далеко не смутился. Служкин напомнил Наде:

– Я а тебе рассказывал – у него от отцом своя предприятие подле станции техобслуживания. Он в дальнейшем обслуживает тех вслед деньги. Вон подо окном его точка получай колесиках стоит.

– Этот «запор» у меня из фирмы, – вальяжно привалившись для стене, объяснил Будкин. – Так, дрянь. Грузы возить, в области грязи кататься. А к города у меня «вольво».

– А автор сих строк равно такого невыгодный имеем! – не без; досадой кивнула во иллюминатор Надя.

– Ха! – возмутился Служкин. – Будкин сызнова во школе у пацанов дробь во туалете вытрясал! Он ворует! А ваш покорный слуга равным образом виноват!

– Ты лентяй, Витус, – хехекнув, объяснил Будкин. – Идеалист равным образом неумеха. Только языком чесать да горазд.

Он взял со стола бутылку ликера равным образом свернул из горлышка пробку.

– Витус, а ась? покрепче у тебя нет? – спросил он.

Служкин нашел страшные глаза, кивнул нате Надю, которая на сие миг отвернулась ко плите, да изобразил пинок на челюсть.

– Нету у нас водки! – наотрез заявила Надя.

Будкин ткнул себя пальцем на грудь, двумя пальцами ес нате столе бегущие ножки равным образом поднял мироед со оттопыренным мизинцем да большим пальцем.

– Будкин, твоя милость кого показал? – одновременно спросила Тата.

– Киску, – лицемерно ответил Будкин.

Служкин опасно вздохнул да смущенно попросил:

– Давай, Надя, достанем нашу бутылку…

– Доставай, – подчеркнуто по барабасу ответила Надя. – Ты но пьешь, а никак не пишущий эти строки – что спрашивать?

– Мы на почет знакомства, Надюша, – поддержал Будкин. – Верно, Таточка?

– Полчаса по образу познакомились, а ранее «Надюша», «Таточка»…

Служкин не говоря ни слова потянулся ко шкафу да достал бутылку водки.

– Надя, никак не злись, сядь, – позвал он.

Сердитая Надя подняла Тату, села возьми ее луг да пристроила дочку получи и распишись колени.

– У нас денег держи пьянку нет, – стоически сказала она, глядючи во штифты Служкину, равным образом субъективно в целях Будкина добавила: – И далеко не будет!

Служкин плохо погладил бутылку равно изрек:

– Доведет доброта, ась? пойду звучать во ворота…

Переселение получай кушетка

Водку допили, равным образом Будкин ушел. За окнами сейчас стемнело. Надя мыла посуду, а Служкин сидел после чистым столом да пил чай.

– Тут у крана ишачу, а твоя милость пальцем малограмотный шевельнешь, – ворчала Надя. – Живешь ото пьянки накануне пьянки, неизвестно, относительно нежели думаешь…

– Почему малограмотный известно? Известно. О тебе со Татой.

– Если бы о ми думал, так взял бы правда помог.

– Давай помогу, – согласился Служкин. – Отходи через раковины.

– Поздно уже, – мстительно ответила Надя. – Сразу нужно было.

– Так ваш покорнейший слуга но Татку уснуть укладывал…

– Полтора часа? У меня возлюбленная следовать число минут засыпает.

– Я ей книжку читал – симпатия слушала.

– Баловство по сию пору это! – упорствовала Надя. – Изображаешь заботливого папочку, да? Был бы заботливый, эдак безвыгодный таскал бы на лачуга кого попало, гроши бы отнюдь не пропивал, сам по себе бы на правах хавронья отнюдь не нажирался! Если бы мы держи Будкина неграмотный цыкнула, спирт бы равно без дальних разговоров сидел!

– Ему возьми работу завтра, смотри дьявол да ушел, а цыканья твоего даже если безграмотный заметил. А разве равным образом заметил, так, эпизодически некто захочет – ори далеко не ори, полноте вдребезги перед зари.

– Не понравился ми твой Будкин, – впрямую заявила Надя. – Самодовольный равно недостаточный хам.

– Да тебе всё-таки безвыгодный нравятся. Я – шут, Ветка – шлюха, Сашенька – дура, Будкин – хам…

– Как есть, в такой мере равно есть, – отрезала Надя. – Что ваш покорнейший слуга сделаю, ежели у тебя безвыездно братва от приветом? И идеже твоя милость их всего находишь?

– Я друзей отнюдь не ищу, они самочки находятся, – мировозренчески заметил Служкин. – С Будкиным пишущий эти строки вместе с третьего класса дружу. Зря твоя милость для него навалилась. Он хороший, всего только его деньжата равно девки избаловали.

– Чего во нем откопать можно? – Надя надменно сморщилась.

– Как – чего? Квартира, механизм да мальчик на поларшина…

– А в чем дело? – квартира, машина, деньги? – после этого а взъелась Надя. – Они по всем статьям нужны! Чего на этом такого особенного?

– Вот да аз многогрешный думаю – зачем ж на них такого особенного?…

– Если тебе сносно отнюдь не полагается – сие твои проблемы! – закричала Надя. – Только для меня со Татой твоя милость подумал?

Служкин дальновидно промолчал.

– Каждая юница имеет власть пожировать по человечеству – от квартирой, из машиной, со деньгами! И не имеется во этом сносно зазорного! Уж скорее бы ваш покорнейший слуга вслед за какого богатого вышла – уж на что пожила бы во свое удовольствие! А вместе с тобой ради сии высшая отметка планирование аз многогрешный в чем дело? видела, сверх того работы равным образом коляски? Зря пишущий эти строки маму послушала – требуется было абортаж делать! Всю житьё-бытьё твоя милость ми изломал! Чего твоя милость ми дал, в дополнение своих прибауток равно поговорочек? Дай ми в первую очередь квартиру, машину равно финансы – а позже аз многогрешный посмотрю, нужно сие или — или дудки! А хаять-то целое горазды, у кого не имеется ни хрена!…

– Ну, сакля по-видимому бы есть… – трусливо пробормотал Служкин.

– Есть? – воскликнула Надя, разворачиваясь собой ко нему. – Эта конура, что-то ли? Да равно симпатия возьми твоих родителей записана!

– А моя персона аюшки? сделаю? – развел руками Служкин.

– Ну сделай что-нибудь! Ты но мужчина!

– Э-э… пойду-ка я, пожалуй, сверху мушараби покурить, – сказал, вставая, Служкин. – А твоя милость успокойся, Надя. Все короче хорошо.

– Иди! Кури! – не без; отчаяньем крикнула Надя равно загромыхала посудой.

Служкин ретировался держи мушараби да курил там, нонче Надя безвыгодный улеглась на постель. Служкин нате цыпочках прокрался во комнату. Тата звучно сопела на кроватке, выставив из-под одеяла пухлую ножку. Надя уткнулась фасом на стену, во старый, растертый ковер, пропахший пылью равным образом Пуджиком. Служкин поправил Тате одеяло, тихонько разделся, лег ко Наде да осторожненько провел рукой объединение ее боку.

– О господи… – сказала Надя.

– Я соскучился… – извиняясь, прошептал Служкин.

Надя опасно вздохнула, безвыгодный оборачиваясь.

– Послушай, – нечаянно произнесла она. – Давно хотела тебе предложить. Давай со по всем статьям сим закончим. Так довольно честнее. Мне сего неграмотный надо, равно моя особа тебя совершенно неграмотный хочу.

– А пишущий эти строки тебя хочу.

– Лучше найди себя любовницу, всего лишь дабы ваш покорный слуга малограмотный знала.

– Я безвыгодный хочу искать…

– Тебе нич-чего, – Надя со чувством выделила слово, – нич-чего на жизни никак не хочется… Ну равно ми через тебя шиш безграмотный надо.

– Ты как-никак говорила, что такое? любишь меня…

– Никогда таковский глупости никак не говорила. И вообще, моя особа устала. Я хочу спать. Иди самое лучшее бери диван, дальше просторнее.

– Ладно, – поднимаясь от кровати, молча согласился Служкин. – Завтра всё-таки образуется. Утро вечера мудренее.

– Не мудренее, – круто ответила Надя.

Встреча Наполеона не без; красными партизанами

Кабинет географии был всецело автогол – доска, плита равным образом три ряда парт. Служкин стоял у открытого окна да курил, выпуская дымина возьми улицу. Дверь была заперта получи шпингалет. За дверью бушевала перемена.


…К школьному крыльцу Витька выскакивает изо тесного куста сирени. Конечно, шишка на ровном месте малограмотный рассчитывает, что такое? Витька прорвется чрез палисад, да на запасе у него остается покамест секунда. Короткой очередью возлюбленный срубает американского наемника у входа равно вследствие двум ступеньки взлетает нате крыльцо. Двери – огромные равно тугие, их вечно случается вытягивать, в духе истоки сорняков. За дверями, естественно, притаились десантники, же Витька далеко не дает им равно шевельнуться. Свалив вместе с плеча гранатомет, дьявол шарахает стойком во желтые деревянные квадраты. Воющее нимбус огня уносится на глубина здания, открывая дорогу.

Одним моментально Витька в сущности в глубине школы. Два выстрела согласно раздевалкам, да после решетками полчищами вран взлетают пальтишко равным образом куртки. Потом покамест три выстрела: согласно директорскому кабинету, по мнению группе продленного дня равно сообразно врачихе. Затем Витька очередью подметает пергола да мимо сорванных со петель дверей бежит для лестнице.

Американца получи и распишись площадке Витька ударяет ногой на живот. Тот кричит да катится книзу по мнению ступенькам. Еще нераздельно некультурный марш, да соответственно проходу ему встречь несутся солдаты. Витька век строчит с своего верного АКМ, доколе завершающий изо наемников, хрипя, малограмотный сползает до стене, цепляясь следовать штатив «Комсомольская жизнь».

Из коридора вместе с воплями «Ура!»… м-м, нет… «Банзай!»… м-м, ну, без труда вместе с воплями выскакивают американцы. Двоих Витька отключает прикладом автомата, третьего ногой, четвертого башкой во живот, пятому категорически ладони ломает шею, шестому мечет на грудка саперную лопатку, которая вонзается в соответствии с самый черенок.

Вылетая после угол, Витька открывает бешенный сияние равным образом бежит вперед. Классы, классы, комсомольский уголок, учительская, лестница…

Витька стал замедляться. Дверь кабинета комната девятнадцать, закидон двадцать, двадцать один, двадцать два… Витька затормозил. Двадцать три. Кабинет русского языка да литературы.

Хорошо, зачем старики уехали во командировку. До школы не запрещается переть минус куртки. Так, удавка заправить, бесконечно симпатия вылезает получи пиджак. Волосы пригладить. Дыхание успокоить. Ботинки грязные – утереть их мешком со сменной обувью. Сам карман подвесить возьми пост чистой в обход открыто так, воеже затуманить заглавие «Адидас», сделанную шариковой ручкой сверху клапане портфеля. Ну, почитай все.

Витька помедлил. Очень симпатия никак не любил сего – присутствовать виноватым преддверие Чекушкой. Ну равным образом наплевать. Он атас постучал, открыл проем кабинета, вошел, цепляясь мешком вслед за косяк, и, ни возьми нежели безвыгодный останавливая взгляда, безнадежно сказал:

– Ирида Антоновна, извините из-за опоздание…

Чекушка стояла у доски, держа на руках капля в каплю Гоголя. Она была похожа бери башню: огромная, высоченная барышня со розовым лицом, наглядно накрашенными губами равным образом крутыми бровями. С плеч у нее свисала желтая сетчатая шаль. На голове лежала тугая коса, свернутая на корону. Чекушка говорила что касается писателях всегда, чисто через восхищения, бесшумно да медленно, равно смотрела подле этом вверх. Фамилия у нее была Чекасина.

При появлении Витьки образина у Чекушки выходит таким, как бы Витька на сотый однажды допустил ошибку во одном равным образом книжка а слове.

– Ты благодаря этому опоздал? – спросила она, опуская портрет.

Витька, вздохнув, уставился во окно.

– Вы отнюдь не понимаете, на правах запутанно управлять вопрос во таком классе, равно как ваш! – Чекушка взглядом встряхнула Витьку. – Вы заставляете меня совершать столько ненужной работы! Я во вкусе педагог, накануне нежели пофигачить пояснение нового материала, согласно пять–десять минут трачу бери то, в надежде совместить ваше внимание, а позднее являешься ты, да всегда ты да я вынуждены предпринимать сначала. Ты безвыгодный мне, неграмотный себя – своим товарищам вредишь, моя персона вы еще тысячу однова сие говорила. Ладно, далеко не нужны тебе Пушкин, Лермонтов, Гоголь, отнюдь не нужны они Соколову, Тухметдинову, Лисовскому – их да таково во ПТУ возьмут. Но как-никак убирать да умненькие ребята. И они вас никак не скажут, да подумают: вона вследствие кому пишущий эти строки подготовлен ко поступлению во высшая школа слабее, хуже, нежели мои друзья. Короче, Служкин, садись бери место, а еженедельник ми нате стол. И запомните все: кабы опоздал чище нежели нате отлично минут – во состав инда отнюдь не стучитесь.

Витька спиной пододвинул объединение скамейке, по образу всегда, рассевшегося Пашку Сусекина по части кличке Фундамент, поставил получай колени портфелишко и, затаив дыхание, не без; превеликой осторожностью открыл замок. Чекушка неграмотный любила, в некоторых случаях держи уроке щелкают замками равно шлепают учебниками об стол. Еще симпатия неграмотный любила, в некоторых случаях портфели кладут получай столешницы, окрашенные родительским комитетом, в которых с сего остаются черные следы. Достав книги да тетради, Витька сунул портфик около ноги. Чекушка далеко не разрешала назначать портфели на ход у парт. Объясняя, возлюбленная век прогуливалась посередь рядов равным образом могла споткнуться.

– Витус, твоя милость геометрию сделал? – на ухо спросил Фундамент.

– У Петрова скатал, – ответил Витька.

– Дай…

– Служкин, Сусекин! – оборвала их Чекушка.

Хмыкнув, Витька открыл учебник да эврика нужную страницу. Там была фото «В.В. Маяковский возьми выставке „20 планирование работы“». Здоровенный Маяковский, улыбаясь да скрестив грабли получи и распишись стыдном месте, разговаривал не без; пионерами сверху фоне плакатов, идеже были изображены неравные уродливые человечки. Взяв ручку, Витька принялся разрисовывать фотографию: одел Маяковского на камзол равно треуголку, а пионеров во папахи, ватники равно пулеметные ленты. Внизу Витька подписал: «Встреча Наполеона из красными партизанами».

Такими переработками сюжетов Витька испакостил огулом учебник. Даже получи чистой белой обложке, идеже нетерпимо синел кривизна не без; портретом Горького, Витька приделал ко голове недостающее тело, поставил по мнению бокам бурлаков во лямках, а держи дальнем плане изобразил барку.

Рисуя, Витька бережливо слушал Чекушку. Ему было интересно. Когда Фундамент отвлекал его, Витька далеко не отвечал да как только пинал Фундамента ногой около партой. Очень далеко не обожающе классную руководительницу, Витька тем безграмотный не в подобный мере во душе ее уважал. Почему беспричинно получалось, дьявол понимал со трудом. Корни ненависти раскрыть было проще. Видно, Витька, по образу равным образом все, уважал Чекушку ради то, зачем возлюбленная была центром мира. Если дьявол был свободен, так властен ото Чекушки. Если тяготился – ведь по причине ей. Если кто-нибудь был хорошим человеком – так отличается как небо через земли Чекушки. Если плохим – ведь хуже. Чекушка была точкой отсчета жизни.

У доски маялся Серега Клюкин. Чекушка не без; каменным на вывеску сидела после своим столом равным образом малограмотный оборачивалась ко Сереге. С видом человека, кидающего утопающему соломинку после соломинкой, симпатия задавала ему вопросы. Ответов Клюкин, разумеется, никак не знал. Он кривенько улыбался, бодрился, подавал кому-то какие-то знаки, делал угрожающие гримасы равным образом тихо плевал Чекушке держи голову во корону изо кос, прозванную «вороньим гнездом».

– Понятно, садись, – сказала Чекушка Сереге да придвинула его дневник. Клюкин постоял вслед за ее плечом, глядя, равно как симпатия выводит двойку, забрал дневничок и, махая им, отправился бери свое место. По пути симпатия шлепнул дневником объединение голове отличника Сметанина. Чекушка тем временем написала в некоторой степени во Витькином дневнике да перебросила его в первую парту Свете Щегловой.

– Служкину, – велела она. – Посмотрим, по образу другие выполнили домашнее задание. Рядовые, проверьте тетради.

Витька отпихнул зеркало души для закраина парты, демонстративно невыгодный интересуясь тем, сколько после этого написано. Раскрыв на пороге лицом тетрадь, симпатия откинулся сверху спинку скамейки равным образом стал считать стенды получи стенах. Слева через доски висел штатив «Партия относительно литературе», направо – «Чтение – сие книга равным образом творчество». Затем по ряда: «Сегодня нате уроке», «Советуем почитать», «Классный уголок», «Читательский дневник», «В вашу записную книжку». На задней стене – «Поэты родного края» равным образом «Возвращаясь для любимым книгам», а посередине необъятный планшет «Литературный масса „Бригантина“» из эмблемой равным образом девизом. Под плафон уходили портреты классиков перемежаясь из их цитатами. Все сие было знакомо Витьке почитай поперед замыленности. На базе своего класса Чекушка организовала беллетристический дискотека «Бригантина». Основу его составляла круглым счетом называемая творческая группа. Пока Витька числился на ней, возлюбленный ежемесячно менял экспозиции для стендах. А позднее на кабинете математики получи и распишись парте Витька нарисовал центральный выхлоп настольной газеты «Двоечник», равным образом Чекушка бери пионерском собрании выгнала его изо «творческой группы». Витька сим архи гордился.

Между тем уж просмотрели тетради. Рядовых назначала на собственном опыте Чекушка. Они были обязаны отдельный получай своем ряду проверить, готово ли домашнее задание.

– У Горшкова да Сусекина нету, – сказала Света Щеглова.

– У Тухметдинова да Лисовского, – сказала Лена Анфимова.

– У Амировой, Назарова равным образом Забуги, – сказала Наташа Соловьева.

– Дневники получи стол, – велела Чекушка, – а самочки встаньте для «стене позора».

«Стеной позора» называлась во кабинете длинная стена, у которой те, который далеко не выполнил домашнего задания, проводили времена ото своего разоблачения давно звонка.

– Пусти, – пихнул Витьку Фундамент равным образом вылез за парты.

На столе у Чекушки выросла стопка чистых белых дневников во обложках. Все они были подписаны красивым почерком Лены Алфимовой: в такой мере распорядилась Чекушка. В начале каждой четверти возлюбленная устраивала адски долгие классные часы, в отдельных случаях получи и распишись всю четвертинка заполнялось расписание. Дни получали приманка даты, равно страниц ранее воспрещается было вырвать.

Двоечники привалились ко «стене позора», окрашенной на грязно-зеленый цвет. Кто трафаретно уставился во окно, который сверху картинки, который во пол. Витька оглянулся бери них равно мстительно ес грубый жест. Двоечники стали шито и крыто выказывать ему кулаки.

– Итак, содержание сегодняшнего урока – книга Гоголя «Мертвые души», – азы Чекушка. – Вы однако сделано прочитали ее и…

И тогда на плита забарабанили…

В коридоре рядышком не без; кабинетом раздавался шум равно гомон, черт знает кто подергал дверь, послышались шлепки брошенных получи настил портфелей.

– Изнутри закрыто, – прозвучало вслед дверью.

– Там сидит, козел.

– Блин, женщина узкая, безграмотный посмотреть…

– Баскакова, твоя милость географа нового видела? Какой он?

– Да полоз побаще тебя…

Кто-то в открытую измененным голосом одиозно закричал во замочную скважину:

– Географ, открывай, поплоше будет!…

– Рыжий, постучи ручкой, по образу завучиха стучит.

– Сам стучи. Чего, шестого нашел, да?

– Ты, блин, скотина, что такое? мою ручку-то берешь?…

В портун срыву равным образом отчетливо отстучали ручкой. Затем настала отдых – школьники ждали. А поэтому грянул звонок бери урок.

Дверь распахнулась, кой-как лишь только Служкин сдвинул шпингалет. В сословие со ревом, воплями да грохотом ринулась скопище девятиклассников. Впереди прорывались пацаны, пихая дружище друга равным образом выдергивая с давки портфели. Служкин в полном молчании сел после родной стол. Девицы, проплывавшие мимо него потом ради пацанами, не без; интересом оглядывали нового учителя. Девятиклассницы на основном были крупные, а пацаны мелковаты, как бы ранняя картошка, хотя посреди них попадались редкие экземпляры величиной со Служкина.

Служкин ждал, ноне постоянно рассядутся. Школьники орали, деля парты. Наконец поголовный ор перешел на исполненный гомон, равно сполна категория ожидающе уставился держи учителя. Служкин поднялся.

– Что ж, здравствуйте, девятый «вэ», – сказал он.

– Привет! – запищали вместе с задних парт.

– Я вижу, группа у вам развеселый, – заметил Служкин. – Давайте знакомиться. Меня зовут Витюся Сергеевич. Я буду проводить у вам географию вполне год…

– А че безвыгодный Сушка? – крикнули вместе с задних парт. – Сушка баще!…

– Комментарии руки прочь присутствие себе, – предупредил Служкин. – Иначе комментаторы вылетят ради дверь.

На комментаторов предостережение невыгодный произвела никакого впечатления.

– Для уроков вы полноте необходима шаболда тетрадь…

– Тетра-адь?… – чохом возмутились девицы со передних парт.

– Да, развратница тетрадь, – подтвердил Служкин. – Для того, с целью переписывать близкие умные мысли. Или глупые. Какие есть, во общем.

– А у нас никаких нет!…

– Раньше тетрадей далеко не нужно было!…

– Я, в фиг, отнюдь не буду заводить, равным образом однако дела! – заявил маленький, рыжий, нос на двоих рос недоросль из хриплым пиратским голосом.

Голос оный звучал на общем хоре из первой секунды урока да далеко не умолкал ни получи миг.

– Не будем заводить! – орали со задних парт. – Идите на баню!…

– Ти-ха!! – гаркнул Служкин. – Закрыть рты!!

Гам, что волоснец подина ветром, волной приугас, пригнулся равно словно по мановению волшебной палочки вырос снова. Служкин безбоязненно ринулся в кругу рядов для гудящей галерке да приёмом врезался ногой во чью-то сумку, лежащую во проходе.

– Пакет-то че пинаете! – злобно рявкнула какая-то девица.

– Убери от дороги! – огрызнулся Служкин.

– Новый купите, если бы порвали… – нагибаясь, пробурчала девица.

Служкин двинулся дальше, однако гам, ядреный во кабинете, никак не имел эпицентра, какой не возбраняется было бы подавить, дай тебе замолчала равным образом периферия. Вокруг Служкина волоклась сияние относительной тишины, со всех сторон овеваемая шумом. Служкин обежал парты да вернулся для столу.

– Есть руководитель класса? – хмуро спросил он.

– Нету! – лучезарно завопила галерка. – Есть! Мы целое старосты!

– Ергин староста, – выдал рыжебородый да носатый.

– Ергин, встань! – купился Служкин.

Никто никак не встал, только по сию пору головы развернулись для неведомой точке.

– Ергин! – тоном перед этим повторил Служкин.

– Вставай, тебе говорят! – услужливо закричали сколько-нибудь голосов. – Вставай, козел, оглох, в чем дело? ли?

С задней парты на переход упал пацан, выпихнутый соседом. Служкин ждал, доколе симпатия поднимется. Пацан был щуплым, не без; обнаженно кретиническим лицом. Он стеснительно улыбался равно бормотал: «А че я-то?… Че я?…» Галерка ржала.

– Сядь! – велел Служкин равным образом схватил со стола неплохой журнал. – Ладно, девятый «вэ», – сказал он. – Сейчас ваш покорный слуга прочитаю инвентарь класса, а вас меня поправляйте, когда ваш покорный слуга буду противоестественно выражать фамилий… Агафонов!

– Патефонов! Телефонов! Солдафонов! – поправляли Служкина.

– Градусов!

Девятый «В» взревел через восторга.

– Только вякните чего, уроды! – заорал рыжеватый равно носатый, со хриплым голосом. Но вслед за его задом мальчишка уж разинул рот, равно рыжий, развернувшись, врезал ему кулаком на бровь. Пацан повалился назад, руша собой равным образом двум парты из визжащими девицами.

Служкин грохнул журналом по отношению стол:

– Встать всем!!!

Девятый «В» накось равно вразнобой поднялся.

– Задние парты тоже!!! – гремел Служкин. – Подровнять ряды!!! Сесть!!! Встать!!! Сесть!!! Встать!!!

Воспитание сверх чувств

– Вы что, курили здесь, Виктуся Сергеевич? – спросила Угроза.

– Э… – растерялся Служкин. – Я на окно… Окно открывал…

– Витюля Сергеевич, автор попрошу вам сильнее ввек неграмотный смолить во кабинете. Это школа, а, извините, отнюдь не пивная. И вообще, попрошу вы никак не проступать ученикам со сигаретой. Наши наше будущее равно вне того достанет распущенны, ради до этих пор да учителя подавали им некрасивый пример. Как у вам прошел нравоучение во девятом «вэ»?

Розка Борисовна черепашьим ходом оглядела кабинет: сдвинутые парты, стоящие на полном беспорядке стулья, мятые бумажки сверху полу.

– Отвратительно, – беспросветно признался Служкин.

– А на нежели дело? – наигранно удивилась Заля Борисовна.

– Никакой дисциплины, – пояснил Служкин.

– Учителя говорили мне, который у вам сполна занятие на кабинете был какой-то шум. Отчего но у вам недостает дисциплины? Вы – воспитатель новый, наше будущее ко вас далеко не привыкли, должны страшиться равным образом просиживать смирно.

– Что-то чисто невыгодный заробели…

– Видимо, Викта Сергеевич, вам самочки на этом виноваты. Дисциплина получай уроке постоянно зависит через педагога. А учитель – сие человек, тот или другой малограмотный токмо знает принадлежащий предмет, хотя умеет равно других принудить его знать. Это сноровка приобретается только на специальном высшем учебном заведении – педагогическом институте. Если вы малограмотный довелось выучиваться там, ведь безграмотный имеет смысл схватываться после дело, которое вас очевидно малограмотный сможете сделать.

– У меня создалось впечатление, сколько девятый «вэ» без затей не мочь удержать, – заявил Служкин. – Это какая-то зондер-команда…

– Это ваше особливо личное впечатление. У других педагогов вопросов из дисциплиной на девятом «вэ» безграмотный возникает. Дети наравне дети.

– Я старался… – начал обеляться Служкин. – Сперва увещевал, затем орал… Не желательно назначать двойки во начальный но урок…

– Двойки нужно городить вслед неприбытие сведения у ученика, а безграмотный после заочно педподготовки у учителя. А орать, наравне вам выразились, воспрещено ни на коем случае. Дети да под своей смоковницей испытывают хватит стрессов. Школа должна вносить исправления недочеты родительского воспитания, а неграмотный воссоздавать их равно тем больше невыгодный усугублять.

– Школа никак не педагогический дом, моя особа учитель, а далеко не нянька, – возразил Служкин. – Когда на классе число засранец равным образом совершенно стоят получи ушах, так воспрещено поправить чье-то воспитание. Проще сих нескорректированных изгнать, с тем остальных безграмотный перекорректировали.

– Вы сказали, в чем дело? на этом месте малограмотный воспитательский дом, а школа? – разозлилась Угроза. – И вы, Тора Сергеевич, считаете, что-то отборный род обучения ребенка во школе – сие поджопить его с класса? Странные у вы взгляды. Дети приходят во школу учиться, на правах ваша милость заметили, а ваша загадка – посоветовать их. Как вас их бить – сие обязанности вашего опыта да профессиональной подготовки, равным образом малолетний неграмотный виноват, если бы ваша сестра таковых безвыгодный имеете. В конце концов, вас вслед ваше умение царство платит деньги, а вы, буде беседовать объективно, несложно прикарманиваете их, в отдельных случаях выгоняете ребенка ради дверь. Я в духе завуч не вздумай вас подобные методы работы.

– Я понял, роза Борисовна, – покорился Служкин. – А что, часть девятые классы такие же, по образу этот?

– Абсолютно.

– Что ж… – попробовал податься бери мировую Служкин. – Как говорится, коренной блинец комом…

– Нет, Витюля Сергеевич, – из ледяным торжеством осадила его Угроза. – Для школы такая настройка неприемлема. Мы безвыгодный можем себя санкционировать ни одного блина комом, тем больше – первого.

Сашенька

После работы Служкин поезжай безграмотный домой, а на Старые Речники. Район был застроен двухэтажными бревенчатыми бараками, похожими получи и распишись фрегаты, вытащенные получай берег. Прощально зеленели палисадники. Ряды потемневших сараев стояли объединение бархот во гигантских осенних лопухах. Служкин вышел получи сильный стремнинный земля Камы равно поверху направился для судоремонтному заводу. Высокая облачная застывшая музыка просвечивала насквозь тихую воду реки. Алые бакены издалека казались рябиновыми листьями. Узкая запруда подковой охватывала затон. Под ветвями старых, высоких тополей нате дамбе, отражаясь во коричневой, стоячей воде затона, застыли белые теплоходы.

Краснокирпичное, дореволюционное сооружение заводоуправления свирепо вздымалось по-над крутояром, похожее в таком случае ли получи Брестскую крепость, ведь ли возьми обвитое жилами могучее душа древнего мамонта. У входа во густее акаций заблудился загрязненный Ленин.

В конструкторском бюро, увидев Служкина, приоткрывшего дверь, какая-то дева крикнула во глубину помещения:

– Рунева, ко тебе жених!

Служкин дожидался Сашу сверху лестничной площадке у открытого окна. Тихо улыбаясь, Саша прикурила с его сигареты. В ее красоте было кое-что грустное, можно представить отцветающее, на правах будто бы красивой Саша была новый день.

– Чего твоя милость эдак протяжно далеко не заходил, Витя? – осуждающе спросила она. – Я соответственно тебе в такой мере соскучилась…

– Закрутился, – смущенно пояснил Служкин. – И разряд каста еще…

– Школа, география… – мечтательно сказала Саша. – Ты, Витя, вечно был романтиком… Амазонка, Антарктида, Индийский океан… Вот уходить бы тама через всей здешней фигни – осточертело все…

Из затона донесся клаксон корабля.

– Что у тебя новенького? – спросил Служкин.

– А сколько у меня может быть? Ничего. – Саша пожала плечами да вздохнула. – С соседями сообразно малосемейке ругаюсь безусловно картошку чищу…

– Как ухажеры? Рыщут?

– Какие здесь ухажеры? – усмехнулась она. – Водан какой-то на последнее момент клеится, ей-ей сколько толку?

– Нету толка, эпизодически на заду иголка, – подтвердил Служкин. – А кто такой он, твой благополучный избранник?

– Мент, – убито созналась Саша.

– Какой позор! – из досадой сказал Служкин. – А по образу а я?

Женщина, смеясь, уткнулась головой на плечо Служкину.

– Хорошо вместе с тобой, Витя. – Она поправила ему жабо рубашки. – Рядом со тобой этак легко… Расскажи, на правах в дальнейшем наши?

– Наши alias ваши? – саркастически спросил Служкин.

Саша потерлась виском насчёт его подбородок.

– Ваши важно поживают, – сообщил Служкин. – Развлекаются, обольщают, денежка делают. Вчера зашел для вашим равным образом увидел у них почти кроватью всеобщий торба пустых банок из-под пива – выбежал на слезах. Я здесь без году неделю подсчет произвел: неравно ми неграмотный беспробудно равным образом безграмотный есть, а всю зарплату получи машину откладывать, ведь моя персона накоплю держи «запор» после сто полтинник двушник года. А Наде, вопреки нате огульно ее меркантилизм, Будкин до сей времени в одинаковой степени малограмотный понравился инда со своим автопарком. Надя сказала, что такое? спирт – хам.

– Твоя Надя – умная женщина, – согласилась Саша.

– А симпатия говорит, зачем дура, отчего что-то вслед меня замуж вышла.

– Ну равно что, который Будкин хам. Я сие знаю. Но сердцу далеко не прикажешь.

– Все сохнешь? – серьезно, из сочувствием спросил Служкин. – Зря, Сашенька. Если к тебя нате Будкине планета клинообразный сошелся – что-то около фактически клин-то клинообразный равно вышибают… Это крупный намек.

– А автор этих строк ему письмище написала…

– Угу. И аз многогрешный определен на почтовые голуби, – догадался Служкин.

– И сие тоже… – смутилась Саша равно достала с кармана пакованный четырежды четверной листок. – Прочитай, пожалуйста, Витя… Мне куда имеет большое значение уметь твое мнение… Прочитай вслух.

Служкин хмыкнул, взял листик изо ее пальцев да развернул.

– «Я архи устала безо тебя. Мне кажется, в чем дело? наша перебранка – недоразумение, случайность. Она возникла с пустяка. Если твоя милость считаешь, аюшки? автор виновата, ведь моя особа согласна равно прошу прощения. Ты ми беда дорог равным образом нужен. Я тебя жду всегда. Приходи», – прочел Служкин.

Саша отзывчиво вслушивалась на отзвук собственных слов.

– Лаконично равным образом поэтично, – сказал Служкин, складывая меню равно убирая во карман. – Дракула бы прослезился. Но отнюдь не Будкин.

– Считаешь, сие бесполезно? – вздохнув, плохо спросила Саша равно задумчиво добавила: – Но чай необходимо а нечто делать… Хоть бы ты, Витя, запретил ми это… Я бы тебя послушалась, честное слово. Ты но мои первостатейный друг.

– Дружбы в кругу мужчиной да женщиной малограмотный бывает, – назидательно изрек Служкин.

– Ты ми расскажешь, равно как симпатия отреагирует возьми письмо?

– Расскажу, – согласился Служкин. – Хоть сейчас. Начинать?

На крыше

– Недавно ваш покорный слуга Руневу встретил, – как черепаха сообщил Служкин.

– Где? – круглым счетом а заторможенно поинтересовался Будкин.

– А-а, случайно, – сказал Служкин. – У нее сверху работе.

Оба они, голые сообразно пояс, лежали бери расстеленных газетах промеж крыши. Они загорали нате отцветающем хорс бабьего года да пили пиво. Между ними стояла трехлитровая скамейка равным образом раскуроченная капсель из-под молока, заменявшая кружку. Над ними получи и распишись шесте, по образу одни кости мелкого птеродактиля, висела телевизионная антенна, которую они токмо аюшки? установили.

– Сашенька тебе весточка написала, – сказал Служкин.

– Не получал. Честное слово.

– Так возлюбленная его путем меня передала.

Служкин залез на ширма джинсов, достал листок да протянул Будкину. Будкин развернул его равно стал читать, держа сверху весу хуй глазами, солнцу получи просвет. Читал спирт долго.

– Не ссорился аз многогрешный вместе с ней, – сказал он, опуская письмо. – Это симпатия для меня обиделась. Когда пишущий эти строки заключительный разок был у нее, так всякие ожидание развивал, в качестве кого зимою буду в горных лыжах кататься. А ее, естественно, отнюдь не звал. Вот симпатия равно обиделась.

– А что никак не звал-то? Трудно, что-нибудь ли?

– Я бы позвал, этак возлюбленная чай поехала бы, дура… А после одни ботинки, в духе «Боинг», стоят. Где бы симпатия для весь денег взяла? Явилась бы на каких-нибудь снегоступах сверху валенках… Меня бы с годами получи и распишись базе всегда засмеяли.

Будкин приподнялся, выпил пива равным образом повалился обратно.

– Так сходи ко ней, – посоветовал Служкин.

Будкин задумчиво начал суммировать с корреспонденция самолетик.

– Неохота, – признался он. – Надоело ми от ней. Человек она, конечно, хороший, хотя тоску нате меня нагоняет.

Будкин ловким, точным движением запустил самолетик. Тот нырнул, вынырнул, полетел вслед за закраина крыши в области красивой нисходящей линии, пронесся надо желто-зеленым ветхим тряпьем березок во сквере да сразу без участия видимой причины кувыркнулся по течению равно исчез во тени, в качестве кого на озере.

– Господин Будкин зажрался, – констатировал Служкин. – От такого типа чудесной девушки отказывается. Доиграется хозяин Будкин, точно. Имеет терема, а пригреет тюрьма.

Будкин захехекал.

– Руневой во тебя нужно было влюбиться, Витус, – сказал он. – Вы бы побратанец другу в совершенстве подошли.

– Я уж на что ко кому безукоризненно подойду, – сверх ложной скромности ответил Служкин. – И отойду где-то же.

– Мне далеко не такая бой-девка нужна, – мечтательно произнес Будкин, смотря во теплое небо, которое неприметно с глубины чисто бы начинало неспешно превращаться в ледышку держи зиму. – Такая вот… – непонятно сказал дьявол да пошевелил пальцами. – Особенная…

– Такой большой, а во сказки веришь, – буркнул Служкин.

– Не-е, Витус, мы безвыгодный во сказки, моя персона на житьё-бытьё верю. Это отдельные люди верят на сказки. Вот девки, что-то около вьются, смотрят бери меня как бы сверху какого-то Хоттабыча: мои бабки, хаты, тачки, простор моя – про них какое-то Лукоморье. Потому они для меня равно вешаются. А меня-то ради во всем сим никак не видят!

– А Сашенька видит.

– Рунева, наоборот. Она счастлива сделано одним тем, что-то моя мамонька меня родила. А аз многогрешный сим в свою очередь безграмотный исчерпываюсь. Руневой целое равно: живи ваш покорнейший слуга как например во шалаше со голой задницей, возлюбленная однако в одинаковой мере боготворить будет. Только на шалаше автор себя высоко ставить бы перестал. В общем, ни из пирушка ни от второй стороны перевелся уважения для тому, зачем ваш покорнейший слуга на себя ценю более всего: для моему умению жить.

– Что сие ради умение? Умение деньжонки делать?

– Не только. С сим умением аз многогрешный организовал свою живот так, аюшки? ни через кого равным образом ни через а отнюдь не зависю… завишу…

– Не зависею. А зачем ж на тебе, несчастном, тут-то ценят?

– Саму бытие ценят, Витус, а невыгодный искусство жить. Следствие, а безвыгодный причину. А ми нужна такая женщина, в надежде до этого времени сии жизненные блага ценила, только безграмотный рвалась следовать ними равно безвыгодный плевала бы получи них. Чтобы следовать шмотьем меня видела да уважала меня следовать то, что-то автор могу его иметь. И пользовалась бы во всех отношениях во меру – неграмотный переплачивала равно малограмотный воровала. Короче, начальница ми нужна, а невыгодный налетчица равным образом неграмотный обожательница.

– Ну-у, – настороженно хмыкнул Служкин. – Давай ищи съеденные щи.

Вечером Служкин отправился во садик вслед Таточкой, но, отойдя через подъезда бери число шагов, снег возьми голову свернул не без; тротуара да посредством кринолин полез на сквер. Забравшись на тугай поглубже, дьявол осмотрелся, подпрыгнул да выдернул изо листвы березки ничтожный хлопчатобумажный самолет.

Красная профессура

– Ну что, красная профессура, готовы? – молодцевато спросил Служкин.

Три передние парты объединение его настоянию были пусты.

– За передние парты вместе с листочками да ручками садятся, – Служкин взял журнал, – Спехова, Старков, Кузнецова, Митрофанова равно Кедрин.

Служкин подождал, доколь перечисленные рассядутся, равным образом дал на нос согласно вопросу чтобы индивидуальной проверочной работы.

– В вашем распоряжении двадцать минут. Не забудьте подписаться листочки… Остальные открывают тетради равным образом записывают тему урока: «Экономическое зонирование СНГ».

– Опять писать!… – заныл девятый «А». – На литературе писали, получи и распишись иностранном, нате алгебре…

– Опять, – неукоснительно подтвердил Служкин. – Иначе вам со своей болтовней ничто безвыгодный услышите равным образом шиш далеко не запомните.

– А я равным образом приблизительно безвыгодный запомним! – крикнул лихой засранец Скачков, открыл на пороге лицом получи и распишись парте чемодан-«дипломат» равным образом засунул вглубь голову.

– Давайте лучше, победитель Сергеевич, пишущий сии строки сполна задача будем находиться молча, зато далеко не будем писать, – улыбаясь, предложила красивая медалистка Марианна Большакова.

– Давайте отпустило ваша сестра цельный предупреждение будете трудиться не проронив звука да будете писать, – внес контрпредложение Служкин. – Скачков, твоя милость что, уснул?

– А ми неинтересно, – развязно заявил с чемодана Скачков.

– А кому интересно? – удивился Служкин. – Мне, сколько ли?

– Так увольняйтесь, – вместе с первой парты посоветовал дылда Старков, кандидатура на медалисты.

– Кто ж если на то пошло моих малых деток равно старушку мама содержать будет? – спросил Служкин. – Ты будешь? Или давайте так: ваш брат ми платите деньги, а мы вам отпускаю не без; урока да ставлю по всем статьям пятерки. Идет?

– Идет! – обрадовалась красная профессура.

– Тогда давайте до штуке для парту – равным образом свободны.

Денег у девятого «А» малограмотный оказалось.

– Значит, не из чего спорить, – подвел результат Служкин. – Итак, продолжим. Смысл заголовка вас понятен?

– Нет, – разрозненно отозвалась красная профессура.

– Тогда записывайте: «Экономическое зонирование – сие раздел территории в экономические районы». Теперь ясно?

– Нет, – сказала красная профессура.

– Да совершенно им ясно, они выделываются, – сказала Мария Большакова.

– Больше будут выделываться – значительнее будут писать. Скачков, в дальнейшем уроков невыгодный не обращай внимания изнемочь ми тетрадку. Я на журналишко тебе ставлю точку. Пишем: «Экономический оторвановка – сие площадь не без; преобладанием одной отрасли производства во экономике». Вот у нас во Речниках какая доминирующая область производства?

– Самогоноварение! – крикнул не без; первой парты Старков.

– Старков, твоя милость пиши, а неграмотный языком чеши.

Вдохновленная Старковым красная профессура называла отрасли производства, после которые Речники следует было бы сжечь напалмом.

– Ну, заводишко у нас для Каме какой? – подсказал Служкин, переводя совещание получи весомый лад.

– Транспортное машиностроение, – ответила Марианна Большакова.

– Молодец, Маша, ставлю тебе точку, – одобрил Служкин.

– Ха! Машке Большаковой точку равно ми точку? – возмутился на чемодане Скачков. – Несправедливо!

– Сейчас моя персона тебе переправлю… – Служкин склонился по-над журналом.

– Не-не-не!… – забеспокоился Скачков, вылезая наружу.

– Теперь откройте на учебниках карточная игра выпуск два, три равным образом пять, сравните их равно попробуйте распилить территорию страны получи и распишись экономические районы. Ну видать бы по образу вас подарили страну, а ваша милость во ней налаживаете производство.

– А наш брат далеко не хотим налаживать, – заявил Старков. – Мы страну сдадим на аренду иностранцам, пускай они равным образом пашут.

– Уже десятеро минут прошло, а ты, Старков, сочинять уже безвыгодный начал.

– Да мы вас данный проблема после секундочку напишу, – пообещал Старков. – Вопрос-то какой-то тупой… Зачем, победитель Сергеевич, пишущий сии строки общий учим эту ерунду, нравственно устаревшую сто планирование назад?

– Возьми, Старков, у Шакуровой труд равным образом посмотрите на нем возьми последней странице фамилии авторов, – посоветовал Служкин.

Весь жанр точно по мановению волшебного жезла но начал увлеченно прослеживать последнюю страницу, всего только Шакирова стучала кулаком на широкую спину Старкова.

– Есть посреди авторов происхождение Служкин?

Красная профессура, растерявшись, снова-здорово перечитала список.

– Есть! – из последней парты держи каждый история крикнули двоечники безматерных равно безденежных, которым полагалось бы раскапываться далеко не на десятом «А», а во зондер-команде.

– Нету меня, – впоследствии паузы, сказал Служкин. – Тогда ваш покорнейший слуга безвыгодный понимаю, Старков, вследствие чего твоя милость задаешь настоящий задание мне.

Красная профессура с азартом загомонила, пораженная отсутствием Служкина середи авторов учебника.

– Хорошая отмазка, – одобрил Старков, пренебрежительно перебрасывая руководство Шакировой.

– Итак, игра в карты посмотрели, – продолжил Служкин. – Теперь по мнению ним давайте попробуем назвать, например, сельскохозяйственные районы.

Красная профессура перечислила по сию пору районы, которые нашла, начиная Крайний Север со вечной мерзлотой.

– Молодцы, два, – оценил Служкин. – Ставим цифру один, пишем крохотный заголовочек: «Сельскохозяйственные районы». Ниже ставим буковку «а». Первый фактор, через которого зависит кругозор на районе сельского хозяйства. Какой причина вам можете назвать?

Скрипя, пробуксовывая, нотация ехал дальше.

– Все, промежуток времени прошло, – к концу объявил Служкин, идучи ко первым партам.

Старков моментально протянул всплошь израсходованный листок. Красная ото брожение умов Спехова вещь беспорядочно строчила. Милая, глазастая троечница Митрофанова встала, подала бумажку равным образом сказала:

– А мы почти не ни плошки безвыгодный написала, Витя Сергеевич.

– Плохо, Люся. Поставлю кол.

– Дак че, вас но хуже, – усаживаясь возьми свое место, расстроенно сказала Митрофанова. – Колы на дневной журнал класть нельзя. Придется вы со мной в дальнейшем уроков сидеть, затягивать меня держи тройку.

– А твоя милость ми весть нравишься, Митрофанова. Ну, вроде девушка. Я из тобой позже уроков от удовольствием встречусь.

Красная профессура ахнула, Марианна Большакова смутилась, а двоечники Безматерных равным образом Безденежных заржали.

– Вам ради сего география равным образом нужна, – желчно заметил Старков. – Вы-то на худой конец держи Люське женитесь, а нам география бери что?

– Дурак, – сказала Митрофанова Старкову.

– Конечно, – согласился Служкин. – Вас на загсе пустое место невыгодный спросит в отношении факторах размещения нефтедобывающей промышленности…

– Вот! – обрадовался изо чемодана Скачков. – Чего в этом случае их учить?

– У нас суммарно ранг от гуманитарным уклоном, – пояснил Старков. – Зачем нам экономика? Мы будем вольные художники.

– Вольный иконописец – сие необутый сапожник, – возразил Служкин. – Все умеет, шиш неграмотный имеет. Я в свой черед был свободный художник, а, равно как видите, кроме географии безграмотный прожил.

– А что-нибудь вам делали? Стихи писали? – неграмотный унимался Старков.

– Маненечко было, – кивнул Служкин.

Двоечники Безматерных равно Безденежных через смеха сползли вниз.

– Почитайте… – улыбаясь, попросила Мария Большакова.

– Да ваша милость их знаете… – отмахнулся Служкин. – Они во учебнике литературы напечатаны. Под псевдонимами.

– Ну почитайте! – заныла красная профессура. – Нам десятая спица далеко не читал!…

Служкин посмотрел получай часы: отлично минут вплоть до конца урока. Закончить новоиспеченный вещество симпатия до этого времени в одинаковой степени бы безвыгодный успел.

– Хорошо, пишущий эти строки почитаю, – согласился он. – Но тут-то ваш брат пункт изучите на дому сами, а в следующем уроке за нему – проверочная.

Класс разгневанно взвыл.

– Искусство требует жертв, – пояснил Служкин.

– Да ладно, аюшки? вы! – обернувшись ко всем, крикнул Старков. – Подумаешь – проверочная! Напишем! Читайте, победитель Сергеевич.

В кабинете воцарилась благоговейная тишина. Служкин сел бери стол.

– Этот ши аз многогрешный сочинил на девятом классе ко дню рождения одноклассника в соответствии с фамилии Петров. Петров был гладкий отличник, комсорг школы да совершенно такое. Называется произведение «Эпитафия Петрову». Для тупых поясняю: стихотворение – сие надгробная надпись. Стих архи простой, смысла нет, рифмы тоже.


Помедли, нерегулярный прохожий,
У сих гранитных плит.
Здесь клейстокарпий Петрова Алеши
В дубовом гробу лежит.
Петров для общем фоне казался
Чище, нежели горноразведочный снег,
И сразу получай него равнялся
Каждый возмутительный человек.
Но однова раз как-то поутру
На самом рассвете следовать ним
Пришел доносчик Служкин
И целая свора со ним.
Сказал ему Служкин: «За совесть,
За много добрых дел
Окончена твоя повестушка
Последней главой „Расстрел“».
Петров сие выслушал величественно
И джемпер порвал получи и распишись груди:
«Стреляй же, империалистический агрессор,
От красных тебе безграмотный уйти!
А живот моя песнею стала,
Грядущим с рельсовых строк,
И бери пиджаке капитала
Висит еще муж плевок!»
Поднял обрез личный Служкин
И пулю на Петрова всадил,
И рухнул Петров около грамотой,
Которой его райком наградил.
Застыньте, потомки, строем,
Склоните знамена вниз:
Душа Петрова-героя
Пешком пошла на коммунизм!

Стихи красной профессуре зверски понравились, а смотри проверочная произведение получи и распишись следующем уроке из треском провалилась.

Ветка

Служкин позвонил, вначале следовать дверью было аспидски тихо. Потом по неизвестной причине раздался грохот, равно дверца а другая там распахнулась.

– Привет, сие я, твой пупсик, – входя, сказал Служкин.

– Витька-а!… – закричала высокая деваха во мелких черных кудряшках да повисла у него сверху шее.

Служкин ногой захлопнул из-за на вывеску дверь. В прихожую с комнаты вышел смотрит букой мальчоночек полет пяти.

– Здорово, Шуруп, – сказал Служкин, ссаживая девушку.

– Чего твоя милость ми принес, мужчина Витя? – за единый вздох спросил мрачный мальчик.

Служкин порылся на карманах куртки да вытащил пластмассового солдатика – монстра вместе с собачьей мордой, на шипах, во шлеме, от бластером.

– Ты ми такого еще дарил, всего только некто был зеленый, равно как понос.

– Шурка! – крикнула мама. – Грубиян, целый во своего папашу!

– Ну, ну-ка обратно, – предложил Служкин. – Сам исполнять буду.

– Фиг, – подумав, ответил мальчугашка да ушел во комнату.

Служкин начал совлекать куртку равным образом поинтересовался:

– А хозяин где?

– Колесников-то? На работе, идеже но еще?

– Слава богу, – сказал Служкин да вытащил изо куртки бутылку.

– Витька! Ты воще!… – выхватывая бутылку, закричала женщина. – Портвяга! Я сто полет сейчас мечтала нажраться! Пошли!

Проходя на кухню, Служкин сдержанно заметил:

– С одного флакона далеко не нажремся, Ветка.

– А твоя милость Татку изо садика семо приводи, а автор непостоянно до этого времени сгоняю. Татка а заведенным порядком из Шурупом играет…

– Нельзя, Ветка, – вздохнул Служкин, открывая бутылку.

– Жаль, – разливая портвейн за чашкам, призналась Ветка. – Ну, как бы со временем у тебя на школе? Молоденькие-то училки есть?

– Есть, ну да никак не оборона мою честь, – выпив равным образом закурив, скрепя сердце сказал Служкин. – Лучше твоя милость рассказывай. Как в дальнейшем твой любовник-то? Все сызнова на искусство кино тебя скидывать хочет?

– Козлов-то? Козел – симпатия равно снедать козел, – вместе с чувством произнесла Ветка. – Я его поуже послала, много отнюдь не ходят поезда. Я теперь, Витька, во другого влюбилась. В летчика. Точнее, бывшего летчика. Ему Колесников менял пьяные заезжий дом получи обычные, возлюбленный да пригласил во гости. Колесников меня со из себя взял. Сам нарезался равным образом упал почти стол, а пишущий сии строки не без; сим летчиком заперлись во ванной да трахались. Я по неизвестной причине боюсь, уже безвыгодный залетела ли моя персона тогда?…

– Хорошенькое занятие – на ванной, – безрадостно пробормотал Служкин. – Залетайте во самолетах «Аэрофлота»…

Из комнаты против всякого чаяния раздался жирный рев. Ветка чертыхнулась, вскочила равным образом убежала. Служкин вновь закурил равным образом открыл окно.

Веткин жильё стоял неподалёку через берега Камы, через черного, мрачного котла затона. Служкин курил да смотрел, по образу мимо дебаркадера, мимо разведенного наплавного моста, можно подумать бы гадливо оскалившись, проплывает долговязый равным образом долгосрочный речной лайнер, возвращающийся получай стоянку задним числом навигации. Лайнер с расстановкой плыл подина яростным золотом зарослей возьми дамбе, ото которого водыка отмелей казалась древесного цвета, предлогом коньяк. Плыл мимо рыжих склонов, идеже валялся перержавелый имущество – тросы, мятые бакены, какие-то гнутые да рваные конструкции, содранные вместе с кораблей.

Вернулась Ветка, равным образом Служкин выбросил окурок.

– Как с годами у вам конъюнктура не без; Надькой? – спросила Ветка, который раз разливая портвейн.

– Все чики-пуки, – сказал Служкин и, подумав, добавил: – Недавно порешили автор вместе с ней пресечь наши постельные встречи, гляди так. Ей неохота… согласен равно ми неохота. Взяли да завязали.

– Хоба-на! – изумилась Ветка, вытаращив глаза. – И от кем ты?…

– Ни из кем.

– Ни смоковница себе! – Ветка хлопнула полчашки портвейна. – А каста твоя дура, наравне ее… Ру… Ру… ну, Сашенька.

– Рунева, – подсказал Служкин. – Она Будкина любит.

– Ну равным образом что? – положа руку на сердце малограмотный поняла Ветка.

– Да неужли тебя… Не объяснить. Нет, равным образом все.

– Заведи любовницу, – посоветовала Ветка.

– Заведу, – согласился Служкин. – Тебя вот.

– А что? Классно! – оживилась Ветка. – Будем опять, как бы тогда, позднее школы, помнишь? Зашибись было! Ты никак не загружайся касательно этого. Подумаешь! Наплюй. Я-то тебя люблю, Витька, честно. С седьмого… нет, от девятого класса. Я тебе позвоню, на правах всего-навсего Колесников свалит куда-нибудь для подольше. Приходи – оторвемся, на правах раньше!

– Приду, – кивнул Служкин. – Оторвемся, конечно. Заедет да сверху муж сахн «КамАЗ».

…На Новый година отец с матерью потащили Витьку не без; собой для друзьям. Там а оказалась со своими родителями Веткина изо восьмого «Б». Их обоих, с намерением никак не мешали, отправили на дальнюю комнату взирать «Голубой огонек». До сего Витька не без; Веткой аж безграмотный здоровался, пусть даже безвыгодный знал, во вкусе ее зовут, примерно равным образом видел во школе с головы день. Витька не проронив звука повалился держи диван, закутался на покрывало равным образом стал бросить взгляд телевизор. За стеной раздавалась музыка, рында посуды, смех, пошаркивание ног.

Ветка сидела сверху стуле, так ей было плохо видно. На экране от визгом плясали толстые дамское сословие во полушубках равным образом кокошниках. На них падал бутафорский снег. Ветка встала, закрыла дверь, щелкнула задвижкой да села вблизи ко телевизору сверху диван. Потом симпатия сказала, что-то ей холодно, равным образом укрыла колени уголком пледа. Потом сбросила тапки равным образом забралась подина плед. Она первая притиснулась ко Витьке да полезла руками. Витька в свою очередь потащил в высоту ее юбку. До самого конца «Голубого огонька» они возились корешок со другом. Потом попробовали проделать до сей времени на правах взрослые, да нисколько далеко не вышло. Потом Ветка уснула, равно Витька, отвернувшись, равным образом уснул.

Никакой дружбы задним числом сего в ряду ними далеко не началось, будто бы равным образом отнюдь не было синь порох вовсе. Они по старинке отнюдь не разговаривали равным образом никак не здоровались, только лишь рядом случайных встречах во школьных коридорах Ветка начинала скалить зубы в духе ненормальная. Витька делал вид, сколько ее саркастический для нему отнюдь не относится, добро бы лично серьёзно недоумевал равно ажно чувствовал себя уязвленным заумно почему.

Лена

Серым заутро Служкин вышел с подъезда, ведя вслед ручку Тату.

– Папа, а моя персона безвыгодный хочу на садик, – сказала Тата.

– А автор хочу, – признался Служкин, останавливаясь закурить. – Не понимаю, благодаря этому бы нам из тобой безвыгодный поменяться?… Ты будешь гулять после меня возьми работу?

– А после этого бьют? – поинтересовалась Тата.

– Бьют, – прямолинейно ответил Служкин. – А тебя на садике нешто бьют?

– Меня Андрюша Снегирев мучит. Щипает, толкает…

– Дай ему во рог, – посоветовал папа.

– Он Марине Петровне нажалуется.

– Тогда самоё держи него нажалуйся.

– Он уже резче меня терзать будет.

– Да-а… – протянул Служкин. – Заколдованный круг. Ладно, пишущий эти строки поговорю вместе с его мамой. Ты ми покажи ее, хорошо?

Они остановились у перекрестка, сверху котором лежало звездообразное озерко грязи. Посреди него во буром тесте плотоядно буксовала иномарка, выбрасывая из-под колес фонтаны. Служкин взял Тату перед мышки равно перенес возьми видоизмененный тротуар, выспренно задирая колени.

– Папа, а твоя милость ми купишь вечерком жвачку из динозаврами?

– Куплю, – пообещал Служкин.

– А во зоопарке динозавры есть?

– Нету. Они вымерли давным-давно.

– А вследствие чего они умерли?

– Съели товарищ друга прежде последнего.

– А последний?

– Последний сдох ото голода, благодаря чего что такое? некого свыше было есть.

– Папа, а они были злые?

– Да как бы сказать… – задумался Служкин. – По большей части они были добрые. Некоторые аж слишком. Но добрых съели первыми.

Служкин да Тата завернули на портал садика, равно Тата, вырвав ручку, побежала ко дверям. В длинном голубом плащике да синей шапочке возлюбленная была похожа нате колокольчик.

Служкин вдогонку вслед за Татой вошел на раздевалку. Здесь была токмо одна мама, которая возилась от сынишкой. Служкин посадил Тату держи стульчик, опустился для корточки равным образом стал расшнуровывать ей ботинки.

Сзади подошел мальчонка от игрушечным пистолетом.

– Я тебя жаштрелю, – сказал он, наводя пульверизатор получи и распишись Тату.

Тата робко глядела возьми Служкина.

– Андрюша, ступай ко мне, – позвала мама, равно мальчуган отошел.

– Папа, сие Андрюша Снегирев, – сказала Тата.

– М-м?… – удивился Служкин. – Понятно теперь…

Он переодел Тату равным образом убрал до сей времени уличное во шкафчик не без; елочкой в дверке. Тата слезла со стула, Служкин поцеловал ее на щеку, равным образом Тата побежала на группу. Оттуда донесся ее звонкоголосый крик:

– Маринка Петровна, здравствуйте!…

Служкин подошел для маме Андрюши Снегирева да дружелюбно сказал:

– Бойкий у вы мальчик.

– Да уж… – ответила подросток оборачиваясь.

– Лена?… – изумленно спросил Служкин.

– Витя?… – растерялась женщина.

Она без дальних разговоров опустила голову, застегивая сыну рубашку, да Служкин видел, в духе порозовели мочки ее ушей. Пораженный, Служкин молчал.

– Беги, Андрюша, – сказала Лена равно слабо шлепнула сына.

Андрюша побежал во группу, в области дуге обогнув дядю. Лена равным образом Служкин переглянулись равным образом в молчании вышли получи и распишись крыльцо.

– Ты, значит, днесь Снегирева, а далеко не Анфимова…

Лена смущенно улыбнулась.

– А ми Андрюша говорил: «Тата Шушкина, Тата Шушкина»… Я думала – Шишкина или — или Сушкина…

– Или Пушкина. Сколько полет пишущий сии строки вместе с тобой никак не виделись?

– Со школы, – тихонько сказала Лена.

– А твоя милость целое такая но красивая… – задумчиво произнес Служкин. – Только располнела…

– А твоя милость всё-таки экой но грубиян, – ответила Лена.

– Извини, – смутился Служкин.

– Ничего. – Лена ласково коснулась рукой его локтя. – Это ваш покорный слуга позднее Оли основания толстеть.

– Какой Оли?…

– Дочки Оли. У меня сызнова дочка есть. Годик не без; небольшим.

– Вот тебе да раз… – всего равным образом есть что такое? заметить Служкин, только словно по волшебству поправился: – То лакомиться вишь тебе равно два…

Лена засмеялась. Голос у нее был ломкий равным образом слабый.

– Мне спешить на курьерских надо, Витя, – пояснила она. – Дома вместе с Олей супруг сидит, а ему получи и распишись работу. Ну… прежде свидания.

Она покамест в один из дней улыбнулась Служкину равно пошла для воротам садика: светловолосая симпатичная невеста подросток во дешевом, мутно-бордового цвета плаще. Женщина, а никак не д`евица равно тем сильнее неграмотный девочка, кой ее знал, а впоследствии помнил Служкин.


…До репетиции клуба «Бригантина» Витька околачивался во школе. Он один слонялся сообразно пустым коридорам, рассматривал тысячу крат виденные плакаты, изо интереса зашел во дамский туалет, потолкался на двери кое-каких кабинетов, на спортзал. Наконец некто увидел вдалеке Лену Анфимову равным образом Колесникова. Неизрасходованная темперамент забила во нем ключом. Несколько минут некто вкладывая всю душу шпионил, прячась ради углами равно на нишах. Потом Леночка да Колесников уселись получи и распишись подоконник черной лестницы, да Витька неслышно обогнул их до верхнему этажу, нате цыпочках прокрался держи лестничную площадку по-над ними. Негромкие голоса во тишине звучали основательно отчетливо.

– Ну равно что? – спросил Колесников.

– Ничего, – ответила Лена.

– Они равным образом никак не собирались.

– А ми какая разница?

– Ну… значит, твоя милость остаешься дома?

– Дома.

– А во вкусе относительно мои предложения?

– Какого?… А-а… Я малограмотный знаю… Ну извини… Мне страшно…

– Чего страшного-то? Со мной же, малограмотный со кем-то.

– Все равно… Давай во второй раз…

– Фиг ли во другой-то, Ленка? Когда спирт будет?

– Ну, будет, наверное…

– Ага, «наверное»… Фиг ли сезон тянуть?

Леночка молчала.

– Ладно, пишущий эти строки приду, – напоследок тихонько сказала она.

Витька отошел да перевел дыхание. В сиськи его ныла тоскливая ревность. Обидно, почто Колесо безвыездно а подбило Леночку держи какое-то совместное дело. Ну да фиг. Витька разозлился да пошагал прочь.

Вечером, в отдельных случаях Витька совершенно было собрался шествовать для Будкину, во калитка позвонили.

Витька трогай открывать да увидел Колесникова.

Витька сейчас устал дивиться житейской простоте Колесникова. Колесо был ловок в дневное время сшибиться из человеком, а в вечернее время подступить выпрашивать у него, скажем, аквапед покататься.

Колесников прошел бери кухню равным образом стал наливать себя чай.

– Родичи-то твои когда-никогда приедут? – спросил он.

– В субботу.

– Везет тебе. Мои как и обещали выбыть для бабке на деревню, а ноне передумали, козлы. А моя особа сделано одну бабу пригласил ко себя домой. Чего ей нынче скажу, а?

– Какую бабу? – облачно спросил Витька. – Анфимову, зачем ли?

– Ну.

– Она бы однако непропорционально невыгодный пришла, – что-то сказал Витька.

– С кукиш ли? – хмыкнул Колесников. – Обещала уже, понял?

Витька помрачнел. Злоба получи Леночку, бери сего дурака Колесникова разъедала ему душу.

– Это ото квартиры ключи? – спросил Колесников, цапая от подоконника связку. – Дай ми перед завтра, а? У тебя а до сей времени родительские ключи есть, да?

– Положи сверху место! – вскипел Витька.

Колесников борзо сунул ключи во карман.

– Че ты, – хихикнул он. – Потом отдам, невыгодный посею. Ты а вечерком совершенно в одинаковой степени из Будкиным рогатить пойдешь, а ваш покорный слуга семо от Анфимовой приду…

– Не пущу аз многогрешный тебя во квартиру! – возмущался Витька, далеко не решаясь силком выдирать у Колесникова ключи.

– Ничего моя особа твоей квартире безвыгодный сделаю! Как пацана прошу… Или твоя милость че, влюбился во Анфимову, да? Она а страшная, ее бери горке пусть даже обнимать ни один человек далеко не хочет. Влюбился, да?

Сердце у Витьки бедственно заколотилось, а мысли смешались. С Колесом вечно так: безвыгодный поймешь почему, же вечно делаешь то, зачем ему надо.

Колесников с довольным видом похлопал себя за карману не без; ключами равно с другого кармана вытащил пачку презервативов.

– Зырь, – предложил он.

Он распечатал один, натянул его бери палец, повертел пальцем прежде глазами равно заржал, кажется на жизни ничто смешнее отнюдь не видел.

– Я их у тебя оставлю, – сообщил он. – А так разве мои праотцы найдут их, меня не насчет частностей зарежут. За что, спрашивается? Радоваться нужно, почто сынуля ими пользуется, а далеко не прямо так.

Колесников открыл холодильник да положил презервативы на дверку.

– Тебе Анфимова постоянно эквивалентно далеко не даст, – дохлый номер сказал Витька.

– Даст, – как по писаному заявил Колесников. Подумав, некто легко добавил: – Ну, далеко не даст, что-то около мы ей отсосать велю.

Этот диалог каждым словом сказать бил Витьку по-под дых. Он сидел скорчившись, молча. Колесников шумно хлебал чай.

– Колесников, а тебе самому кто-нибудь предлагал пососать? – мертвым голосом спросил Витька.

– Еще, Витек, далеко не нашлось такого резкого парня.

– Колесников, а пососи у меня, – предложил Витька.

Наконец Колесников отвалил, выбросив презерватив, кой дьявол натягивал держи палец, на мусорное ведро. Витька достал его оттуда, завернул на бумажку да сунул во карман, с тем присутствие случае выбросить. Мама со папой, наверное, равным образом его зарезали бы, если бы бы увидели во ведре презерватив.

Потом непосредственно на одежде Витька забрался лещадь конверт равно затащил не без; внешне магнитофон. Он поставил кассету Высоцкого равно слушал ее долго-долго. Постепенно ему становилось легче. Это его на санях увозили ко пропасти кони. Это его, расписанного татуировками зэка, парила во бане хозяюшка. Это дьявол уносил в руках изо заколдованного сооружение Леночку Анфимову.

Витька вылез из-под одеяла равным образом сделай так торговать суп. Он рассчитывал, ась? черепки будущие времена вернутся на хазу равно спирт их моментально накормит. Не было токмо хлеба. Разделавшись от супом равно выключив газ, Витька оделся, взял денежка равно авоську равным образом сделай так во магазин.

Купив хлеба, Витька прежним как следует направился обратно. Он уж едва вышел не без; территории Кирпичного Завода, в качестве кого насупротив ему попались три пацана, которые заступили дорогу.

– Ты откуда? – спросил один. – С Речников?

– Из Кировского поселка, – соврал Витька, через страха облившись потом. Голос его сделался тоненьким. Кировский усть-абакан был нейтрален равно для Речникам, да для Кирпичному Заводу.

– Ну, с Кировского, – хмыкнул одинокий с «кирпичей». – А в чем дело? зассал тогда? – спросил симпатия напрямик.

Витька отнюдь не сообразил, что-нибудь ответить, равно влип.

– Деньги есть? – осведомился «кирпич».

– Нету… – пропищал Витька.

– Дай ему во рыло, Пона, – предложил единолично с «кирпичей».

«Кирпичи» ухватили Витьку равным образом обшарили карманы. Деньги они взяли себе, а ключи через квартиры да прочую ерунду, что такое? нашлась, бросили на грязь. Водан с «кирпичей» развернул выбранный изо Витькиного кармана хлопчатобумажный клубок равно обнаружил во нем презерватив.

– Зырь, мужики, – озадаченно сказал спирт равным образом спросил у Витьки: – Ты что, через Борозды идешь, что такое? ли?…

– Ну, – ответил Витька, принципы никак не имея, кто такой такая Борозда.

– И возлюбленная тебе дала?

– Еще да на зевало взяла, – ляпнул Витька.

«Кирпичи» каплю притихли.

– Ладно, целкач я возьмем, а остальное – на, – порешили они, возвращая Витьке мелкие деньги равным образом поднимая ключи. – И хлеще нам далеко не попадайся, понял?

«Кирпичи» обогнули Витьку да пойдем дальше. Витька устало поплелся домой. Несмотря возьми чудесное спасение, радости у него никак не было. Он шел равным образом грустно считал, идеже равным образом кто такой его может побить. «Кирпичи» – раз, шестнадцатая общество – два, вслед за неоцененный – три, детдомовские – четыре, Бизя да его братва – пять, после гаражами – шесть, пэтэушники – семь, неужели равно так, вообще, чуть-чуть ли резких бывает…

Первое, что такое? услышал Витька, при случае вошел на принадлежащий подъезд, – сие приподнятый глас Колесникова да рында ключей. Витька без дальних разговоров вспомнил, в чем дело? гнусное Колесо уволокло ключи ото его квартиры, собираясь повечеру затащить семо Леночку Анфимову. Мгновенно разъярившись, Витька винтом взвился для частный этаж, да увидел просто-напросто закрывающуюся дверь, а из-за ней – спину Колесникова. «Значит, Лена так-таки пошла!…» – со ужасом равным образом отчаяньем подумал Витька, хватая дверца вслед ручку.

– Стой, Колесников! – крикнул он.

Колесников оглянулся, увидел Витьку, шепнул в некоторой степени во лоно квартиры равно прытко выбежал в площадку. Дверь симпатия прикрыл да прижал задом.

– Ты чего? – аффектированно ухмыляясь, спросил он.

– Ты а говорил, ввечеру придешь… – задыхаясь через подъема, сказал Витька.

– А не откладывая что, утро, зачем ли?

– Я это… – замялся Витька. – В общем, невозможно ко мне…

– Предки приезжают? – опасно спросил Колесников.

– Нет… Я сам… неграмотный хочу, понял? – бормотал Витька, переминаясь со коньки бери ногу да безвыгодный глядючи Колесникову во глаза.

– Ты чего, офигел, Витек? – обиделся много ободрившийся Колесников. – Сперва «давайте приходите», попозже «пошли вон»! Так пацаны никак не поступают!

Колесников сверху глазах обретал напор.

– Не хочу я, так чтобы вам тут… – остолбенело повторил Витька.

– Ага, ужели – ща! – взмахнул руками Колесников. – Ты чего, Витек, баба, что такое? ли? Захлыздил? Анфимова равным образом в таком случае неграмотный боится, а ты!… Не кани, для это, вдобавок наших, шишка на ровном месте отнюдь не узнает – речение пацана. Чего ваш покорнейший слуга Анфимовой-то скажу? Служкин, мол, козел, «уходите» говорит? Чего твоя милость пизда ней позоришься-то, в качестве кого защеканец? Она кому расскажет, сколько твоя милость зассал, таково пацанам не без; тобой приветствовать ниже достоинства будет! Ладно, малограмотный трусь, мы никому далеко не скажу – слово.

Витька сопел равным образом молчал, сколоченный от толку.

– Или твоя милость непосредственно от Анфимовой хотел? – Колесников попытался залететь Витьке во лицо. – Так возлюбленная от тобой невыгодный пойдет, Витек. Я ее спрашивал ради тебя, возлюбленная говорит, в чем дело? твоя милость не вдаваясь в подробности какой-то пробитый, чухан, короче. Ну, на общем, остолопка она, ни кукиш на людях безвыгодный понимает.

Колесников приоткрыл дверка да раком полез на щель. Витька стоял возьми площадке неподвижно, молча, потупив голову.

– А твоя милость для Будкину иди, – посоветовал Колесников да захлопнул дверь. Потом симпатия заново приоткрыл ее равно добавил: – Я часов по семи. Анфимовой во восемь ко дворам надо.

Дверь закрылась.

Витька пока что постоял, измятый словами Колесникова, безусловно равно во всем случившимся. Он целиком потерялся равно хоть капелька обалдел. Как сие у Колесникова получается, почто безвыездно делают к него то, почему им равным образом делать-то противно?

Витька развернулся равно поплелся долу соответственно лестнице, выстукивая батоном до прутьям перил.

Окончательно сломленный жизнью, Витька посидел у Будкина да побрел домой. Взвинченность у него сменилась глухим, тоскливым страхом. Витьке ото отчаянья желательно одолжить пистолет, пожениться равным образом застрелить да Колесникова, равным образом Леночку Анфимову, верно равным образом многих других. Пусть затем его самое лучшее судят из-за убийство, нежели из-за то, ась? было для самом деле – стыдное, трусливое, глупое. «Хоть бы ядерная борение началась…» – скучновато думал Витька. Бомба – трах! – да никаких проблем. Ни вслед за в чем дело? никак не необходимо отвечать. Чистая Земля. И допустим неграмотный станется его самого – сам черт тем безвыгодный менее никак не заплачет. И плакать-то некому будет. Себя Витьке было малограмотный жалко. Правильно Лена Анфимова сказала насчет него – чухан. Так равным образом надо. Но да остальным крушение в свою очередь так ему и надо будет. За что-то они целое в Витьку напали? Ненавистью своею, либо — либо равнодушием, или — или хоть своими удовольствиями, своим покоем из-за его итог – а они целое его мучают?

Витька посмотрел получи и распишись часы: семь пятнадцать. Колесо уж подобает укатиться. Интересно, который у него со Леночкой получилось?… А-а, плевать.

Витька сунул клавиша на скважину замка, да свильнуть отнюдь не смог. Заперто снутри получай кнопку. Значит, Колесников да Лена вновь во квартире? Озверев, Витька надавил получай звонок да держал палец, нонче Колесников малограмотный открыл.

– Чего растрезвонился-то?! – зашипел, отпихивая Витьку грудью равным образом выходя нате площадку.

Колесников был на трико равным образом майке.

– Три часа кобенилась, автор этих строк ее чуть уломал, здесь твоя милость звонишь!… – выпучив глаза, сообщил он. – Погуляй пока что часик, че тебе? У меня сделано безвыездно получи и распишись мази – вот-вот, равным образом и точка будет!

«Леночка уже отнюдь не разрешила ему!…» – прострелило у Витьки во голове. Бешеная утеха моменталом затопила грудь. Может, уже далеко не по сию пору потеряно?…

– Уматывай! – вовсе сказал Витька Колесникову. – Хорош! Я чище наставлять рога далеко не буду!

– Ну, сызнова полчаса, Витек…

– Все, Колесников!

Колесников неожиданно юркнул вслед за дверь. Витька успел ухватиться во ручку равно рванул держи себя. Колесников скоро высунул ради двери босую ногу равно пнул Витьку во живот. Витька ахнул, да выпустил ручку.

Дверь захлопнулась.

Витька повис сверху перилах да выпустил меж пролетов длинную, тягучую слюну. Дыхание чрез судорога пробиралось назад на грудь, во вкусе наемщик на уничтоженный дом. Из-за двери донеслось громкое кряк пружин. Это Колесников разложил диван. Витька понял – зачем.

Он подскочил ко двери да принялся звонить. Звонок поорал, а после умолк – видно, Колесников выдернул провод. Тогда Витька стал давать под зад коленом во портун равным образом кричать:

– Ко-ле-со!… Вы-хо-ди!… Ко-ле-со!… Вы-хо… Дверь сверх ожидания раскрылась, еле безвыгодный двинув Витьке сообразно лбу. Колесников, взбешенный, стоял возьми пороге.

Витька, безвыгодный размышляя, ударил его во глаз. Тотчас Колесников звезданул Витьку во зубы, а впоследствии коленом на пах. Из Витьки моментально вылетели однако мысли равным образом чувства. Боль заполнила его сообразно самую пробку равным образом свернула на зародыш.

Присев для корточки, Колесников посмотрел, что Витька корчится, равно смущенно сказал:

– Сам напросился, дурак…

Затем босые бежим Колесникова ушлепали на квартиру.

Витька вновь повалялся получи и распишись полу, а при случае кризис миновал – сел. Из разбитой цедильня получи и распишись подбородок текла кровь. Витька поднялся. Душа его была вроде футбольный мяч, выколотый зараз на нескольких местах равно свистевший всеми дырками. На лестничной площадке во окне в ряду двумя рамами у Витьки был тайник. Он достал изо тайника сигарету да поплелся вниз.

У подъезда Витька сел получи и распишись лавочку, освещенную окнами первого этажа, да неквалифицированно закурил. Фильтр лип для окровавленной губе, кочегарить было противно, же Витька целое в одинаковой степени курил. Он думал что до Леночке Анфимовой, же думал вне всякого чувства. Он был соглашаться извинить ей Колесникова, только бы симпатия без дальних разговоров пришла для нему да спасла его ото одиночества.

Но симпатия знал, почто Леночка далеко не придет. Также некто понимал, что-то своей дракой от Колесниковым он, наверное, хоть малограмотный остановил Леночку, а обратно – дал Колесникову допустимость разобрать у нее то, что-что возлюбленная далеко не осмеливалась отдавать. Там, наверху, Колесников немедленно скажет Лене: «Ну ну-кася живее! Телилась здесь три часа, в духе дура, а ныне настоящий подлюка пришел, равным образом времени малограмотный осталось! Ложись скорей!» – особенно этими словами. И Леночка никак не обидится, безграмотный уйдет, а сделает то, аюшки? некто приказывает. И ажно никак не потому, сколько дюже его любит, а потому, ась? сие – Колесников. Такая у Колесникова судьба. А у Витьки рок другая. И относительно нем, что касается Витьке, Леночка равно отнюдь не вспомнит. Так всегда.

Дверь подъезда бабахнула получи и распишись пружине, равно Витька поднял голову. Мимо него, отвернувшись, прошла Лена. Она уходила к себе одна, равным образом Колесников ее безграмотный провожал. Витька глядел Лене вслед, во глубину улицы, в кои веки освещенной синими фонарями. Когда Леночка почти не скрылась, Витька глядишь вскочил равно побежал ради ней.

Леночка оглянулась, безграмотный узнавая Витьку, равно пошла быстрее. Витька поравнялся от ней. Она испугалась, подавшись во сторону.

– Ленка, сие я, – сказал Витька.

– Господи!… – выдохнула Лена. – Ты чего?

– Давай моя особа тебя провожу… – печально предложил Витька.

– Не надо, – ответила Лена равно отвернулась.

Витька потащился следом, самоуправно отнюдь не предвидя зачем.

– Служкин, адью человеком, отвяжись, – печально попросила Лена.

Витька неграмотный ответил равным образом безвыгодный отвязался. Они шли молча.

– Уйди, уйди, уйди! – против всякого чаяния закричала Лена равно побежала. Витька равным образом побежал. Лена остановилась да разревелась. Витька затормозил поодаль. Он хотел ее утешить, только никак не знал как.

Они добрались накануне ее дома. Лена вошла во подъезд, а Витька остался нате улице. Некоторое момент возлюбленный стоял около козырьком подъезда, а в дальнейшем вдруг распахнул двери, влетел на парадное равным образом услышал шаги Леночки сделано тремя этажами выше. В голове у Витьки несколько кувыркнулось, равным образом возлюбленный заорал сверху полный дом:

– Ленка Анфимова – ду-у-ура!…

Отклонение через темы

Служкин проводил самостоятельную работу на девятом «Б». Заложив шуршалки следовать спину, некто вкрадчивой походкой перемещался по рядов.

– Бармин, окосеешь. Петляева, вынь курс изо парты. Тютин, невыгодный от праздник страницы списываешь. Поспелова, аз многогрешный у тебя поуже двум тетрадки отнял да третью отниму! Чебыкин, моя особа тебе справедливо говорю, сколько у Смирновой сущая бодяга написана, круглым счетом зачем неграмотный вертись. Деменев, твоя милость равно фамилию у Шахова также спиши – к честности.

На учительском столе высилась шаг конфискованных учебников да тетрадей. Быстро развернувшись, Служкин рявкнул:

– Рукавишников, если бы сызнова единожды попытаешься натибрить поминальник не без; мои стола, мгновенно поставлю единицу, ясно?

Класс шумел, шептался, ерзал. На доске белели неудовлетворительно столбика вопросов пользу кого самостоятельной: план «а» да вариация «б».

– Время! – наконец-то объявил Служкин да стал цинически выдирать листочки по прямой из-под рук ожесточенно строчивших учеников.

Собрав работы, Служкин раскрыл журналец да сказал:

– Ну а в настоящий момент выясним, на правах следует было опровергать держи вопросы. Первый вариант, начальный вопросительный знак – Поспелова.

Наугад вызывая девятиклассников, Служкин не без; трудом добился всех ответов, выставил десятеро оценок да спросил:

– И кто именно а получай однако вопросы ответил правильно?

Над макушками девятого «Б» вкривь поднялась единственная рука.

– Овечкин – пять, – сказал Служкин, выводя во журнале пятерку, а листик отдавая Овечкину. – Вы дураки, – по-душевному пояснил возлюбленный всем. – В плечах аршин, а нате плечах кувшин. Вы но понимаете, который аз многогрешный до текущий поры всех вам далеко не запомнил. Ну, где-то вслед за одной партой равно писали бы дуэтом единовластно вариант. Уж в тройку-то натянули бы.

– Так ваша милость бы зараз сказали, Викта Сергеевич!… – расстроенно закричал девятый «Б».

– Что я, себя враг, – усмехнулся Служкин.

– А автор сих строк от Демоном где-то равно сделали! – счастливо смеясь, сообщил Шахов, да Служкин, ухмыляясь, безотлагательно выставил двойки Шахову равным образом Деменеву во журнал.

– Дураков получи и распишись сказки ловят, – лещадь гомерический хохот класса пояснил он. – Итак, записываем тему урока: «Исторически сложившиеся экономические регионы России».

Изнывая равно сетуя, девятый «Б» склонился надо тетрадями.

– А вы, Витя Сергеевич, сами-то бывали там, ради в чем дело? нам рассказываете? – подозрительно спросил Чебыкин.

– Кое-где бывал.

– А сверху Черном море, ради которое пишем, бывали?

– Черное флорес большое, – основательно заметил Служкин.

Девятиклассники начали кричать названия черноморских городов, на которые затесались Юрмала равно чего-то Красноярск.

– Витюля Сергеевич, а свозите нас по всем статьям классом куда-нибудь в юг! – попросил живой Чебыкин. – Вы но географ!

– Не-ет, братцы, – отказался Служкин. – Юг нам неотложно невыгодный в соответствии с карману…

– Ну, несравнимо соответственно карману, – согласился девятый «Б». – В круиз какой-нибудь… Вы фактически мамой клянусь во походы ходите?

– Бывает, – кивнул Служкин.

– А какое количество килограммов вещевой мешок ваша милость можете поднять? – расширив глаза, спросила Поспелова.

– Ну, килограммов триста, – спустя рукава ответил Служкин.

– А во какие походы ваша сестра ходите? – поинтересовался въедливый равным образом положительный Бармин в области кличке Борман. – Пешком, на вершина мира или — или по части речке?

– Люблю по мнению речкам сплавляться.

– У нас преподавательница равным образом на походы ходит, – сообщил Тютин. – Она обещала нас сводить, всего отнюдь не сводила.

– Тора Сергеевич, сводите нас во поход!… – неясно равно просяще заныли девятиклассники. – Сводите, Витюля Сергеевич!… Ну пожалуйста! Сводите!… Пока тепло, сверху речку!…

– А школа? – озадачился Служкин.

– Да нас отпустят! Только рады будут избавиться!…

– Ну, моя особа подумаю… – шатко согласился Служкин.

– Нет! – адски закричал девятый «Б». – Физичка в свой черед подумала! Вы как следует обещайте! Мы вы всю географию выучим! Мы огулом годок вносить будем молча, во вкусе у Розы Борисовны! Только обещайте!

– Давайте об этом позже урока поговорим, – чтоб автор этих строк тебя не видел бери сделка Служкин. – Мне но полагается вас сызнова новоизобретённый факты рассказать…

– Не хотим! Не хотим географию! – орали со всех сторон. – Расскажите нам паче оборона походы, во которые ваша сестра ходили!…

– А исторически сложившиеся экономические регионы?

– Мы на дому самочки за учебнику прочитаем!…

– Мне раз как-то девятый «А» поуже обещал вещь подобное да надул меня, как бы Кутузов Наполеона.

Возмущенный голос прокатился сообразно классу.

– По девятому «А» людей малограмотный судят, – стократ произнес Овечкин.

– Ладно, сделаем так, – все сдался Служкин. – Вы читаете руководство равным образом нет слов второй день недели пишете самостоятельную. Вопросы будут сложные, в понимание. Кто напишет бери «пять» – тех беру во поход.

Он вздохнул, сел сверху особый кассореал равно начал рассказывать, вроде переворачиваются во стремнине байдарки равным образом пороги валами смывают извозчик от катамарана, в духе до весне вздувшиеся реки ветвь чрез лес, равно как зарастают лопухами летние перекаты, на правах скрипят надо головами старые деревянные мосты, наравне парусят получи ветру палатки, вроде ночами горят красные костры получи и распишись черных крутых берегах, наравне на двенадцать часов дня климат дрожит по-над раскаленными скалами, на правах во напряженных руках сгибается во гребке веслище равным образом какая великая глазом неграмотный окинуть видна не без; вершины любого прибрежного утеса. Это была самая интересная география да интересах Служкина, да чтобы всех прочих. Прозвенел звонок, да девятиклассники тучей облепили служкинский стол, забрасывая географа вопросами насчёт походе.

– Потом! Потом! – отмахивался Служкин.

– Викторка Сергеевич, вона ведомость тех, кто именно пойдет во поход. – Овечкин просунул в среде чужих локтей мятую бумажку из фамилиями.

– Во второй день недели узнаем, кто такой пойдет, – настоял получи и распишись своем Служкин.

Отлучение через мечты

В тяжелый день по прошествии первой смены во кабинете физики проходил педсовет. Служкин явился на числе первых да занял заднюю парту. Кабинет последовательно заполнялся учителями. В основном сие были пожилые тетеньки со добрыми лицами да бабье сословие средних планирование со размашистыми движениями равным образом сорванными голосами. Пришли физрук равным образом двум физручки – однако трое как неотчетливый медный пятак получи и распишись лошадей, одетые на спортивные костюмы, со свистками бери груди. Молоденьких учительниц в свою очередь было порядком, а на их облике невыгодный хватало какой-то мелочи, благодаря чего пусть даже самые симпатичные с них вызывали корыстолюбие только лишь несгибаемо пожать им руку.

Вошел директор, блестя очками. Затем, беседуя в в таком случае же время не без; двумя не ведь — не то тремя учителями, вплыла Заля Борисовна. Все расселись, говор голосов затих, равным образом исключительно педсовет начался, на правах на калитка постучали. Угроза бесшумно закипела.

– Прошу прощения, – направляясь по стены на хлябь класса, безучастно сказала опоздавшая учительница.

– Педсовет интересах всех начинается во одно да так а время, Кирена Валерьевна, – ледяным тоном сказала Угроза.

Служкин не без; интересом уставился в Киру Валерьевну, которую перед этих пор сызнова безграмотный встречал на учительской. Строгий черный как смоль наряд равно отточенная, надменная изящество Киры Валерьевны отнюдь не оставляли сомнения на ее праве пропускать получи и распишись минуту, в час, держи годик для безвыездно педсоветы мира. Кируша Валерьевна села следовать соседнюю со служкинской парту да флегматично раскрыла прежде с лица ясный дневной журнал мод.

Служкин неграмотный слушал, сколько говорили Угроза равно директор. Он смирно сложил шуршалки равно глядел на окно. За окном стоял морозный осенний сутки да была видна только лишь бесконечная строка верхних этажей длинного высотного дома. Его кров что ватерлиния отсекала нижнюю дробь сизого облака, которое не торопясь ехало по-под небосклона. Облако напоминало авианосец, равно сверху фоне сего дрейфа калевка Киры Валерьевны выглядел особенно выразительно.

От созерцания профиля Служкина оторвало собственное имя, произнесенное Розой Борисовной. Служкин перевел взгляд.

– …вопрос из дисциплиной как и игра стоит свеч кончено остро, – говорила Угроза. – Я понимаю, что-то Виктуся Сергеевич малограмотный имеет никакого опыта педагогической деятельности. Но тем никак не менее ранее прошел обусловленный срок, зачем позволяет узнать по части результатах. Учителя соседних классов жалуются сверху константный грохот на кабинете географии.

Кабинет географии находился на тупике коридора, а рядышком вместе с ним был лишь только стойло истории. Историчка сидела со страдальческим выражением лица равно отнюдь не глядела в Служкина.

– На уроках географии изложение общения учителя от учениками здорово фриволен, – продолжала Угроза. – Учитель, безграмотный соблюдая дистанции, держит себя наряду со учениками, вступает на перепалки, сидит нате столе, отклоняется с темы урока, порядком грязно шутит, читает слова собственного сочинения…

Среди учителей послышался гомон да смешки. Служкин окаменел скулами, смотря на никуда, да краем зенки увидел, аюшки? полочка нате фоне авианосца получи некоторое миг превратился анфас.

– Естественно, что такое? подобное поступки учителя провоцирует равно учеников. Следствие того – катастрофическое опускание дисциплины равно аспидски слабая успеваемость. А на пятницу ми сообщили, зачем во ближайшем будущем Виктуся Сергеевич планирует до сей времени да туристический странствие со девятым «бэ». Причем посоветоваться не без; администрацией возлюбленный безграмотный счел нужным. Но как бы допускается разрешить сей поход? Я далеко не ставлю перед ой ли? едва ли туристический эмпирия Виктора Сергеевича, же разве у него во путешествии склифосовский такая но дисциплина, как бы на школе, в таком случае сие может пришел конец катастрофой. Я далеко не дам пожертвование бери подобное мероприятие.

Разделав Служкина, Угроза переключилась нате другую тему. Озлобленный, багровый Служкин с горем пополам дождался конца педсовета равным образом одновременно ринулся ко Угрозе.

– Свои доводы пишущий эти строки уж изложила, – студено сказала ему Угроза.

– Тогда, Розка Борисовна, изложите их равным образом тем ребятам, которые собирались податься со мной, – шибко заявил Служкин. – Я отнюдь не хочу на их глазах быть, в качестве кого они говорят, Обещалкиным объединение вашей вине.

Розуля Борисовна осмотрела Служкина вместе с головы накануне ног.

– По – вашей – вине, – разъединенно произнесла она. – И если бы ваша сестра невыгодный нашли на себя мужества посоветоваться что до походе со мной, в таком случае найдите его, дабы самому поправить кашу, которую, извините, заварили.

– С вами моя особа неграмотный посоветовался потому, ась? обещал занять во поездка чуть тех ребят, который напишет получи «пять» самостоятельную, а самостоятельная склифосовский всего только завтра, – пояснил Служкин. – И ваш покорнейший слуга невыгодный идиот, чтоб взимать на круиз тех, который невыгодный довольно ми подчиняться.

– Даже коли они напишут самостоятельную получи «пять»?

– Они напишут ее получи такую оценку, для какую ми полноте нужно. Завышать оценку мы малограмотный собираюсь, так умалить позволительно всегда.

– У вы захватывающий подъезд ко оценкам. Боюсь только, сколько возлюбленный согласен напротив вместе с традиционным. Но видимо, ваша сестра его энергетически применяете, разве взвешивать согласно количеству двоек в соответствии с вашему предмету.

– Количество двоек в соответствии с географии у всех классов – не в таком случае — не то у девятого «вэ», тот или другой вас имеете на виду, – никак не имеет взаимоотношения для моему походу от взяв десять раз – пятнадцатью учениками изо девятого «бэ».

– Ошибаетесь, победитель Сергеевич. Успеваемость в соответствии с предмету во всякое время зависит с учителя. Не иногда хороших учителей, у которых безвыездно ученики двоечники, поверьте моему опыту. Следовательно, невысокий ординар успеваемости говорит насчёт том, ась? вам – аховый педагог. И сим походом мы невыгодный хочу производить плохому учителю ложную популярность. Благо вас во этом преуспели да помимо турпоходов.

Мясная происхождение мамонтов

Будкин сидел вслед рулем равно изрядно хехекал, при случае «запор» особенно чрезвычайно подкидывало получи ухабах. Усердно тарахтя, «запор» бежал за раздолбанной бетонной дороге. Параллельно бетонке тянулись рельсы, равно некоторое период по левую руку мелькали заброшенные теплушки. За ними влажной сизой полосой лежала Кама. Небо было белое равно неразличимое, можно представить его украли, всего лишь полупрозрачные столбы света, вроде руины, стояли по-над просторной излучиной плеса. В текучем равно водянистом воздухе с растворился древний суша вместе с бурыми кручами песка да недоброхотный фермой отшвартованной землечерпалки. На реке бледно розовел бобыль бакен.

Бетонка да рельсовый дорога вели получи и распишись завод. Уже началась дамба, да одесную через дороги на голых низинах блестели плоские озера держи заливных лугах. В сих озерах заканчивался проток затона. Заросли кустов равным образом редкие деревья по-под обочины стояли голые, прохудившиеся, мокрые через холодной испарины утреннего тумана.

Служкин равно Надя сидели получи заднем сиденье «запора». Надя держала Тату, одетую во рдяный комбинезон, а Служкин читал газету, которой была закрыта с птичьего полета сумка, что такое? стояла у него получай коленях.

– Будкин, – негодующе сказала Надя, – разве твоя милость получи шашлыках будешь пить, моя персона инверсно со тобой далеко не поеду. Пойду со Татой пешком.

– Фигня, – хехекнув, самоуверенно заявил Будкин. – Я по части этой дороге полным крест-накрест много однажды ездил. К тому а аюшки? ми довольно от двух бутылок красного причина возьми троих. Это Витус одновременно около княжение валится, при случае аз многогрешный с трудом вслед за гармоника хватаюсь.

– Ну скажи ему что-нибудь, папаша! – Надя злобно взглянула для Служкина, равным образом Служкин смущенно вздохнул.

– Пишут, что-то во бассейне Амазонки нашли секретную базу фашистов времен Второй мировой, – сказал он.

– И ась? после этого сверху ней? – поинтересовался Будкин. – Секретные фашисты?

Будкин скоро свернул держи фунтовый съезд, угоняющий на кусты.

– Цистерна, а во ней семнадцать тонн спермы Гитлера.

– К-кретин!… – не без; бессильным бешенством выдохнула Надя.

«Запор» продрался чрез акацию и, целый обсеянный серыми листьями, в точности камуфляжем, выехал нате площадку у берега затона. Площадку живо огораживала реденькая лесок высоких тополей. Площадка была голая да синяя ото шлака. Посреди нее по-над углями стоял заржавленный мангал, валялись ящики. Вдали на затоне виднелся плавучий отель – белый-белый, вплавленный во черную равно неподвижную воду, не мудрствуя лукаво глазам больно получай фоне окружающей хмари, походивший бери спящего единорога. Все вылезли изо машины: Будкин увертливо вынул открыто Тату, а Служкин медленно корячился со своей сумкой.

– Ну равным образом что такое? в этом месте хорошего? – сквозь черные очки огляделась Надя.

– Традиция у нас – принимать шашлыки в частности нате этом месте, – пояснил Будкин. – Летом после этого хорошо, травка всякая. Мы вне трусов купаемся – ни одной живой души нет.

– Только для сие у вы ума да хватает…

– Надя, а я приехали? – спросила Тата.

– Приехали, – убито вздохнула Надя.

Тата присела равно азбука колупать лопаткой битком сорганизованный шлак.

– Так, – предприимчиво распорядился Будкин. – Сейчас я, в духе архаичный ирокез, пойду вслед за дровами, а ты, Надюша, доставай птица изо уксуса равным образом насаживай держи шампуры.

– Я тебе домохозяйка, который ли? – возмутилась Надя.

– Надю-ша, далеко не спорь! – нескромно предостерег ее Будкин, обнимая из-за талию равно чмокая на щеку. – Мужчина ну что такое? ж ради мамонтом, дама поддерживает огонь.

– Кто тогда мужчина-то? – вместе с презрением спросила Надя.

– Поговори ми еще! – прикрикнул сверху нее Будкин. – Хоу!

Он метнул во осокорь махонький туристический топорик. Топорик как по нотам тюкнул, впиваясь на ствол. Будкин нырнул на машину, включил бери полную мощь замонтированный магнитофон, а кроме развинченной, боксерской трусцой, безграмотный оглядываясь, побежал вслед за топориком равным образом на рощу.

– Хам, – заметила Надя, подняла сумку равно понесла ко мангалу.

– Папа, а мелис неграмотный копается, – сказала Тата.

– Да искуситель со ним… Пойдем вернее получай корабли смотреть, – предложил Служкин. – Давай садись ми сверху шею.

– Не урони ее! – издалека крикнула Надя.

С Татой сверху плечах Служкин вышел возьми тракторную колею да двинулся для кораблям.

– Папа, а куда-нибудь Будкин пошел?

– На охоту вслед за мамонтом. Он его в шашлык порубит, маменька пожарит, равным образом автор съедим. Мамонт – сие пентюх такого типа дикий, волосатый.

– А ему отчаянно будет?

– Нет, в чем дело? ты, – успокоил дочку Служкин. – Он специальной породы – мясной. Когда его сверху шашлык рубят, спирт всего смеется.

– А благодаря этому пишущий сии строки его безграмотный видели, рано или поздно бери машине ехали?

– Ты отнюдь не видела, а ваш покорный слуга вона видел. Они по сию пору мелкие, шашлычные-то мамонты, – размером не без; нашего Пуджика.

– А Пуджика дозволено в шашлык порубить?

– Конечно, – заверил Служкин. – Только чтобы сего его необходимо долготно откармливать отборными мышами, а дьявол у нас ест одну лапшу да картошку.

Служкин дошел накануне ближайшего катера. Катер лежал возьми боку, уткнувшись скулой во шлаковый насыпь – как спал, положив подина щеку наместо шуршики всю землю. Красная тушь получай днище облупилась, обнажив ржавчину, открытые очки глядели через головы Служкина, мачты казались копьями, вкось вонзенными во останки сраженного мамонта.

– А что такое? корабли сверху земле делают? – спросила Тата.

– Спят. Они что медведи – в зиму выбираются получи лбище да засыпают. А по весне проснутся да поплывут – на Африку, держи реку Амазонку, бери Южный полюс. А может, равно во Океан Бурь.

– А да мы со тобой сверху них будем плавать?

– Обязательно, – заверил Служкин.

С Татой получи плечах спирт поднялся повыше до осыпи. За катером для мелководие лежала брошенная баржа, зачерпнувшая воду бортом, на правах ковшом. За баржей тянулись стапеля равно груды металлолома. Темнели неподвижные краны. Заводские корпуса были по мнению случаю воскресенья тихие да скучные. Вдали у пирса стояла набор «ракет», издалека похожих получи свирели. В черной, неподвижной воде затона внутри желтых листьев отражалась обрыв берега не без; фигурной шкатулкой заводоуправления наверху.

Служкин посмотрел на другую сторону да увидел, что-нибудь мангал поуже дымится, а Будкин да Надя рядышком сидят получай ящике. По жестикуляции Будкина было понятно, ась? некто рассказывает Наде насчёт чем-то веселом. По воде прежде Служкина донесся Надин смех. Непривычный в целях него гордая усмешка – улыбка смущения равно удовольствия.

госпожа Валерьевна

Служкин сидел на учительской да заполнял журнал. Кроме него, на учительской сызнова четверо училок проверяли тетради. Точнее, проверяла лишь только одна красивая Кирена Валерьевна – водила ручкой по мнению кривым строчкам, черт знает что черкала, с омерзением морщилась, а три прочие училки – старая, пожилая равно молоденькая – болтали.

– Я вчера, Любовь Петровна, во очереди простояла равным образом безвыгодный посмотрела шестьдесят вторую серию «Надеждою жив человек», – пожаловалась пожилая. – Что после было? Урсула узнала, сколько дитя беременна?

– Нет, до этих пор невыгодный узнала, – рассказала старая. – Письмо-то Фернанда с шкатулки выкрала. Аркадио на больницу попал, равно на срок спирт был сверху операции, возлюбленная его одежду обшарила да нашла ключ.

– Так во всяком случае Хосе шкатулку забрал ко себе…

– У него а эта… что ее?…

– Ребека, которая Амаранту отравила, – подсказала молодая.

– Вот… Ребека но у Хосе остановилась почти чужим именем, а некто ее круглым счетом да далеко не узнал потом пластической операции.

– Почему? Он но подслушал ее диалог со Ремедиос…

– Он только лишь оборона Аркадио успел услышать, а в дальнейшем ему господин Монкада позвонил равным образом отвлек его.

– Я бы получи месте Аркадио сего госпожа сверху флютбет далеко не пустила, – призналась пожилая.

– Это потому, что такое? мы, русские, такие, – пояснила старенькая. – А они-то нас кайфовый сколь однажды полегче живут? Там в такой мере далеко не принято.

– Еще бы малограмотный лучше! – возмутилась невеста училка. – Фернанда – простая медсестра, а у нее пристанище какая?

– Она а в содержании у сего американца, – осуждающе заметила старенькая.

– Я бы равно хозяйка пошла получи и распишись такое содержание, – мечтательно заметила молодая. – Кормит его одними обещаниями, равно значительнее ничего…

Служкин закрыл журнал, поставил на секцию равным образом начал одеваться.

На улице еще темнело, накрапывал дождь, палая крона плыла в области канаве, на правах порванное во клочки письмо, во котором латона объясняло, благодаря этому оно убежало ко другому полушарию. Служкин закурил перед крышей крылечка, глядючи держи светящуюся мозаику окон после серой акварелью сумерек.

Сзади хлопнула дверь, равно возьми паперть вышла Кирка Валерьевна. В одной руке у нее была сумка, раздутая с тетрадей, во противоположный руке – положенный зонтик.

– Подержите, пожалуйста, – попросила она, подавая Служкину сумку.

– Тяжелая, – заметил Служкин. – Может, вас помочь донести?

– Я на носу живу.

– Это по образу понять?

– Как хотите, – хмыкнула Кирка Валерьевна, выпалив зонтом.

– Хочу вы проводить. – Служкин выбросил окурок, равным образом оный зашипел через досады. – Давайте ми равным образом зонтик тоже, а самочки держите меня лещадь руку.

Кируся Валерьевна, поджав губки, отдала зонтик да несложно взяла Служкина почти локоть. Они сошли не без; крыльца.

– Отгадайте загадку, – предложил Служкин. – Моя четырехлетняя дочка сочинила: открывается-закрывается, лопух ломается. Что это?

– Зонтик, – насухо сказала Кирка Валерьевна. – Я бы безвыгодный подумала, сколько у вам сейчас такая взрослая дочь…

– Так ась? ж, человек-то автор этих строк сейчас пожилой… – закряхтел Служкин. – А у вы кто-нибудь есть? Сын, дочка, внук, внучка?…

– То вкушать вас интересно, замужем аз многогрешный тож нет?

– А вы не иголка некоторый мужчина, дай тебе ему сие было отнюдь не интересно, особенно если бы дьявол красив равно безгранично умен?

Кируша Валерьевна с высоты своего величия улыбнулась.

– Не замужем. – Она экстравагантно посмотрела нате Служкина.

– Я приблизительно равным образом надеялся. А кой наука ваша сестра ведете?

– Немецкий.

– Когда-то равным образом ваш покорнейший слуга изучал на университете немецкий, – вспомнил Служкин. – Но в тот же миг на голове осталось только лишь «руссиш швайн» равным образом «хенде хох». Не подскажете, по образу от немецкого переводится сонет: «Айне кляйне подсвинок повдоль по части штрассе шуровал»?

Кируся Валерьевна засмеялась:

– Вы что, литературу ведете?

– Географию, не взыщи господи.

– Точно-точно, припоминаю. – Она настороженно кивнула. – Что-то оборона вы говорили держи педсовете… Стихи ваш брат какие-то, кажется, ученикам читали, да?

– Жег глаголом, правда назвали балаболом, – согласился Служкин.

– В самокритичности вас малограмотный откажешь.

– Посмеяться надо собою – чисто забрать этой потенциал других, – назидательно изрек Служкин. – Это малограмотный моя особа сказал, а остальной грандиозный поэт.

Они остановились у подъезда высокого девятиэтажного дома.

– Мы пришли. – Кируша Валерьевна забрала сумку равно зонтик. – Спасибо.

– А я еще, Кира, вона этак но прогуляемся? – спросил Служкин.

– А что ли наша сестра пили получи и распишись брудершафт?

– А или сие трудно? – улыбнулся Служкин.

– Что ж, следом хорош видно, – усмехнулась Кира. – Как даже тебя?… Витя? До свидания, Витя.

Она развернулась равным образом вошла во подъезд.

Проблемы на памяти

Служкин на длинном черном плаще равным образом кожаной кепке, вместе с черным зонтом по-над головой шагал на садик после Татой. Небо завалили как-нибудь слепленные тучи, во мембрану зонта стучался дождь, на правах несмываемый смута мирового эфира. Служкин далеко не полез посредством дыру, а чинно обошел частокол да вступил нате территорию садика вместе с главного входа. Под козырьком крылечка возлюбленный увидел Лену Анфимову вместе с Андрюшей.

– Привет, – сказал Служкин. – Вы что после этого стоите?

– Да вона зонтик сломался, – смущенно пояснила Лена. – Теперь ждем, при случае косохлест пореже станет…

– Ну, для зиме распогодится, – пробормотал Служкин, поглядев получи небо. – Давай ваш покорнейший слуга вы подина своим зонтом провожу.

– Может, Тату попервоначалу заберешь? Нам держи остановку надо…

Служкин посмотрел получи часы.

– Успею еще, – заверил он. – Времени завались.

Он подставил локоть. Лена, улыбнувшись, взяла его по-под руку. Они мешкотно двинулись ко воротам. Лена вела Андрюшу.

– Расскажи мне, Лен, в духе примерно твоя милость поживаешь, – попросил Служкин. – А ведь фактически аз многогрешный где-то синь порох равным образом безграмотный знаю.

– Да мне, Витя, не из чего рассказывать. – Лена пожала плечами. – Нет у меня шиш интересного. Как замуж вышла, этак изо декрета на декрет, да от утра перед вечера готовлю, стираю, глажу, прибираю, после Олей равным образом Андрюшей смотрю… Я контия равно самоё стала забывать, что такое? ваш покорнейший слуга человек, а малограмотный автомобиль хозяйственная… В кинолента еще три лета неграмотный была…

Лена малограмотный жаловалась, прямо рассказывала так, в духе есть.

– Могу удалять тебя во кино, – неунывающе заявил Служкин, вновь безвыгодный перестроившись в трепотня Лены. – С превеликим удовольствием…

– Нет, Витя, аз многогрешный а неграмотный напрашиваюсь… – Лена помолчала. – Мне некогда, ну да равно пизда мужем неудобно.

– А кто именно у тебя муж? Какие у вы отношения?

Служкин отдал Лене зонтик, подхватил Андрюшу, перенес его помощью канаву сообразно мосткам равно подал Лене руку. Лена оперлась в рассуждении нее тяжело, неумело, на правах касательно перила.

– Он у меня работает шофером. Дома бедно случается – целое возится не без; автобусом. А отношения?… Какие могут существовать отношения? Пока Андрюша неграмотный родился, что-то около в некоторой степени покамест имелось. А не долго думая и оный и другой тянем лямку. Тут медянка неграмотный прежде отношений. Живем спокойно, ужели равно ладно. Поздно еще несколько выгадывать, ага да безвыгодный умею я…

– Денег-то симпатия бездна зарабатывает? – бесхитростно спросил Служкин. – Я слыхал, водители попросту мешками их таскают.

– А ваш покорный слуга слыхала, почто учителя, – сказала Лена, да они рассмеялись.

– А вышла твоя милость по мнению любви? – не таясь спросил Служкин.

Лена, сверх обычному, безвыгодный смутилась. Видимо, чтобы нее сие было приближенно а далеко, как бы двойки объединение рисованию.

– По любви. Только какая различие теперь?

– Лен, скажи, – помолчав, попросил Служкин. – А нежели у тебя кончился оный школьный трали-вали из Колесниковым?

– Разве твоя милость безвыгодный знаешь? – удивилась Лена. – Ты но дружишь из Веткиной… Хотя, на общем, равным образом оглашать тогда нечего, – Лена пожала плечами. – Ничем. Дружили по прошествии школы полгода, дальше спирт во армию ушел. Я спервоначала писала ему, ждала. Потом забрасывать начала. Потом вместе с Сашей познакомилась – не без; будущим мужем. Вот так. А Колесников равным образом невыгодный особенно переживал. На моей свадьбе напился, во всех отношениях надоел своими армейскими историями, для каждой девчонке приставал…

– А тогда ты да я во всем классом из таким благоговением относились ко твоему роману со Колесниковым! Как же, десятиклассник, получи и распишись машине ездит – да нашу Ленку Анфимову любит!…

– Только ко машине вам да испытывали уважение, – улыбнулась Лена. – Глупые безвыездно были… Сейчас у мужа автобусик целый, неужто равно что?

– Н-да-а… – протянул Служкин. – Как-то целое это… Вроде бы некогда огромное спица в колеснице имело, а оказалось – ерунда. И останется всего лишь понуро шутить. Ты но самая красивая дев`онька во классе была… Все думали, что-то ананасы на Париже лупить будешь…

Лена символически покраснела.

– Гм, гм, – конфузливо покашлял Служкин. – А моя особа ведь, Лен, приблизительно во тебя без ума был…

– Я знала, – засмеялась Лена. – Да равно огулом разряд знал.

– И тебе неграмотный несчастно меня было, когда-никогда твоя милость вместе с Колесниковым крутила?

– Нет, – палатально сказала Лена. – Тогда тогда казалось, аюшки? лишь единаче какое количество желательно будет. Не ценили, рано или поздно любят. Маленькие были.

Они шли по-под рощицы старых, высоких сосен, вклинившейся во новую застройку. Подлесок в этом месте был вытоптан детьми равно собаками. Андрюша, пользуясь тем, что-то интерес мамы отвлекает мужик от зонтиком, брел сообразно лужам, поднимая сапогами черные буруны. Показалась автобусная прекращение – голая ток в обочине шоссе.

– Я вам посажу возьми автобус, – сказал Служкин.

Они молчали, вглядываясь во призрачную, дождливую перспективу дороги, отколе на брызгах, шипя, вылетали легковушки равно проносились мимо, не чувствовать перед из себя ног закручивая морось. Служкин переложил зонтичек во другую руку равным образом чуток приобнял Лену, чисто хотел ее капельку согреть.

– Андрюша, встань ко ми поближе, – велела Лена, подтаскивая сына следовать руку. – У тебя равно что-то около убор еще промок…

– А помнишь, на правах нас фошка годы Чекушка сватала? – спросил Лену Служкин. – Всегда сажала после одну парту…

Лена с грехом пополам улыбнулась.

– Скажи, Лен, а смотри тогда, возьми дискотеке, твоя милость меня воистину поцеловала либо на беду на темноте ткнулась?

– Не помню, – удивленно сказала Лена равно засмеялась. – Витя, а сие малограмотный твоя милость подсунул ми на портфелишко записку сверху Восьмое марта?

– И ваш покорный слуга отнюдь не помню, – прямиком ответил Служкин. – А твоя милость помнишь, в духе возьми День Победы нам вместе давали разбирать «Жди меня»?…

– А твоя милость помнишь?…

Лена шаг за шаг менялась – изнемогание да смирение уходили из ее лица, казалось, зачем соль резво покажется ради глухих туч. К ней пусть даже вернулось приблизительно забытое школьное кокетливость – возлюбленная недоброжелательно хитро глянула нате Служкина, во вкусе в дни оны глядела, минуя мимо него во школьном коридоре. Служкин равно самолично оживился, стал смеяться, жестикулировать равно отнюдь не заметил автобуса.

Они сразу замолчали, из какой-то обидой смотря возьми открывающиеся двери. Лена сникла. И одновременно Служкин наклонил зонтик вперед, отгораживаясь им с автобуса на правах щитом, да неприлично прижался губами ко холодным да твердым губам Лены, забыто вздрогнувшим во поцелуе.

– Иди, – сказал он. – Мы тогда единаче увидимся…

Покачивая тяжелым задом, библиобус уполз по части шоссе. Служкин задумчиво пошагал обратно. Он шел минут пять. Вдруг встрепенулся, амором захлопнул зонтик равным образом бросился бегом. Дождь плясал нате его кепке, перед ногами взрывались лужи, полы плаща болтались, как бы оторванные. Служкин бежал впрямую путем газоны, при помощи грязь, прыгал надо канавами, проскочил на дыру во заборе окрест садика да влетел во раздевалку.

Тут было сделано пусто. Дверь на группу была раскрыта, да Служкин остановился получай пороге. В дальнем углу зала из-за столом сидела да хоть сколько-нибудь писала воспитательница. На маленьких столиках поднимай ножками лежали маленькие стульчики. Свежевымытый настил блестел. Тата – одна-единственная – строила изо больших фанерных кубов кривую башню. В своем зеленом платьишке сверху фоне желтого линолеума возлюбленная казалась последним живым листком в центре осени.

– Тата!… – охрипнув, позвал Служкин.

Тата оглянулась, помедлила да безгласно кинулась для нему от целый зал. Служкин безотчетно присел в корточки, поймал ее равно прижал для грязному плащу, для мокрому лицу.

– Тата, моя особа более ввек далеко не опоздаю… – прошептал он. – Честное слово, никогда… Честное папино…

Выпускной шашни

К утру газоны становились седыми, а фон каменел. Люди шли насквозь твердую, кристальную прохладу, на правах насквозь нескончаемый полоса вращающихся стеклянных дверей. На заре по части Речникам метлою проходился мятель равно обдувал тротуары, благодаря тому место казался приготовленным для зиме, по образу покойник для погребению. Но снега целое неграмотный было. И вишь будто бы стронулось само времена – коренной снежище хлынул на правах первые деньги за долгого, молчаливого горя.

Служкин ходил посетить Сашеньку, только малограмотный застал ее получи работе. У него уже оставалось один от половиной часа свободы до самого конца смены во садике, да симпатия отправился поблуждать повдоль затона, глянуть сверху корабли.

Снег валил обильно да плотно, как его скидывали поверх лопатами. У пешеходный Служкин паче чаяния увидел продрогшего, танцующего сверху месте Овечкина не без; сугробом бери голове.

– Какими судьбами? – задержавшись, поинтересовался Служкин.

– Человека жду… одного… – проклацал зубами Овечкин.

– В мае припадать надо, – посоветовал Служкин.

На мосту во ржавые бока понтонов несладко толкалась стылая вода. Понтоны раскачивались, дощатые трапы в кругу ними злобно грохотали.

Затон, накрепко захламленный кораблями, походил сверху какую-то стройку. Мачты, антенны, стрелы лебедок торчали во вкусе строительные леса. На крышах да палубах снежище лежал ровными пластами. Иллюминаторы смотрели возьми Служкина невидяще, рассеянно, исподлобья, наравне смотрит человек, тот или иной едва уснул, а нечаянно зачем-то открыл глаза.

Служкин остановился у навеса лесопилки, подина которым пессимистично качался равно позвякивал цепями тельфер. В белой мгле Кама выделялась контрастной черной полосой, оттого что-нибудь снег, падая держи воду, вот так фунт исчезал. Служкин стоял, курил да разглядывал высочайший да полновесный носишко ближайшей самоходки, у которой на клюзах торчали якоря, кажется пессарий во ноздрях быка.

На дорожке с снегопада появился чуточный оснеженный человек, равным образом Служкин от удивлением узнал во нем Машу Большакову изо девятого «А».

– Маша, ку-ку, – окликнул дьявол ее.

– Ой, Витюля Сергеевич!… – Марианна даже если испугалась.

– Ты аюшки? тогда делаешь?

– К папе ходила. Мама просила ему записку отнести.

– Это безграмотный тебя в дальнейшем у методический Овечкин дожидается?

– Меня, – покраснев, созналась Маша.

– Э-эх, жаль, – вздохнул Служкин. – А мы хотел проводить…

– До анадромный сызнова далеко, – игриво ответила Маша.

Они черепашьим ходом почесали рядом, отнюдь не глядючи побратим бери друга. Наконец, невыгодный выдержав, Марианна подняла для Служкина бельма равно улыбнулась:

– А вам сколько на этом месте делаете, победитель Сергеевич? Только далеко не врите.

– Да ни ложки безвыгодный делаю. Шляюсь. Чего ми тутовник делать? Хожу равным образом вспоминаю времена, при случае самостоятельно девочек дожидался.

– А благодаря чего в заводе?

– Ну… наравне сказать… Хотел познать сам теплоходик, для тот или иной принимать в чем дело? вспомнить. «Озерный» называется.

– Я на кораблях никак не разбираюсь… А что-то у вы вслед история, Витюха Сергеевич, которую вас вспоминаете?

– История моей последней школьной любви, – с гонором пояснил Служкин.

– Расскажите, – иезуитски улыбаясь, предложила Маша.

– Ой, Машенька, – заныл Служкин. – Это летопись весть старая. Она длинная равно скучная, со слезами равно мордобоем. Тебе короче неинтересно.

– Очень интересно, Виктуся Сергеевич! – азартно заверила Маша.

– Ну, ладно, – порядочно согласился Служкин равно полез из-за сигаретами. – Было сие на июне, нет-нет да и аз многогрешный окончил десятый категория равным образом шли выпускные экзамены, – начал он. – Дружил автор тем временем от одноклассницей. Красивая девоха была, только природа – спаси господи! Вздорная, склочная, задиристая – невыгодно отличается от Ясира Арафата. Звали ее Наташа Веткина, а прозвание – попросту Ветка. Дружили пишущий сии строки давно, впрочем ни аза особенного: так, гуляли, болтали, на кинокартина ходили, целовались потихоньку. А шелковица что дошло предварительно всех, аюшки? быстро навечно расстаемся, эдак да заводиться начали, нервничать. Ну, я-то сызнова не без; детства благоразумный был, лежал себя спокойненько бери диване. А Ветка, видно, решила лещадь прекращение зацапать ломоть больше равным образом завела любовная связь из другим нашим одноклассником. Звали его Славкой Сметаниным, а имя была, конечно, Сметана. Он был чувак видный, отличник, только нич-чегошеньки на вывеску неграмотный представлял. Смотрю, во общем, сие я: Ветка со Сметаной отдельный воскресенье не так еще плохо рассекает. Что, думаю, после блин? Попытался автор Ветке соображаловка прочистить, возлюбленная равно ляпнула мне: безвыгодный суйся, мол, равным образом сматывайся отсюда. Я, понятно, разозлился благородно. Ну, думаю, жаба, твоя милость у меня покукарекаешь еще.

И во был у нас коллоквиум в области химии. Подхожу ваш покорный слуга сие заутро для школе равным образом вижу, аюшки? Ветка со Сметаной по-под ручку прется. Я моментально понял: днесь согласно правилам чья-то происхождение довольно пролита. Химичка нам кабинетик открыла да бог весть куда ушла. Ветка равно как учесала. Сидим пишущий сии строки на кабинете вдвоем: автор равно Сметана буква дурацкая. Я злобность коплю. Сметана тетрадку свою вместе с билетами читает. А требуется сказать, что-то во кабинете томище был здоровенный преподавательский стол. Сверху кафелем выложен, воеже кислотой безграмотный попортить, а сбочку великоватый застекленный вытяжной шкафик из трубой наверху. Я однако прикинул, обмозговал, после встал, тетрадку у Сметаны с рук хвать, получи нынешний столик скок, ей-ей равно запихал ее во трубу. Сметана озверела, спервача вслед мной в лоне парт погонялась, далее полезла во поставец вслед тетрадью. И всего только возлюбленная во вытяжной буфет проникла, моя особа тогда а подскочил, дверку у шкафа закрыл равно запер со всей силы держи шпингалет. А позднее вышел с кабинета да портун защелкнул.

Вот равным образом миг экзамена наступило. У кабинета сборище мнется. Подгребает экзаменационная комиссия, открывает дверь, вваливается во кабинет… А дальше оный блаженненький получи и распишись столе во стеклянном шкафу сидит, в духе страховидный во аквариуме. Учителя враз на визг, остальных со смеху скосило. И становой хребет – парнишка ни одна душа распахнуть безвыгодный может, что-то около ваш покорнейший слуга его засобачил. Пока слесаря искали, полшколы на химию поржать прибежало. А ми же, чудотворцу равным образом выдумщику, ни плетение словес малограмотный говоря согласно химии трояшка впечатали равно не без; экзамена около ягодицы коленом. Я безграмотный стал переживать, исключительно радовался, рано или поздно вспоминал, наравне Ветка позеленела.

Мария смеялась. Ободренный, Служкин заливался соловьем.

– Тем но к вечеру сижу автор дома, внезапно звонок на дверь. Я только лишь калитка открыл, а ми Ветка враз в области морде тресь!… Но пишущий эти строки – воробьенок стреляный, мы за единый вздох присел. И возлюбленная со лишь размаха рукой объединение косяку во вкусе засадила, целых целый землянка вздрогнул! Тут сверху шум моя мамашенька на пергола выбегает. А мамулечка моя тяготение любила, нет-нет да и на краски ко ми девочки приходят. Схватила симпатия Ветку равно для кухню поволокла. Сразу чай, конфеты, совершенно такое. Говорит мне: познакомь, мол, Витя, вместе с девушкой… Меня, естественно, чертяка вслед квакало дернул. Такая равным образом сякая, говорю, моя невеста. От сих слов Ветка только-только далеко не задымилась. Ну, напиток допила, со мамой моей попрощалась цивилизованно да ушла, а в меня да отнюдь не взглянула. Так, думаю, Витюня Сергеевич, ожидает тебя брань безграмотный для славы, вследствие жизни в земле.

Служкин есть паузу, закуривая. Маша, улыбаясь, ждала продолжения. Они пошагали дальше. Сигарета закачаешься рту у Служкина дымила, на правах крейсерская труба.

– В день-деньской выпускного бала вручили нам на торжественной обстановке аттестаты. Дальше во культурной программе значилось покатывание получай теплоходе. Загнали нас, выпускников, получи и распишись сей видишь «Озерный». Здесь дискотека, свейский стол, прочий дребедень. Погода легко золотая! И поплыли мы, значит, получай прогулку. В салоне симфоджаз играет, всегда пляшут. А Ветка, зараза, всю отойди лишь со Сметаной равно танцует. Если а автор этих строк ее приглашаю, так ми непристойные бебехи руками да пальцами показывает. Отозвал ваш покорнейший слуга ее во сторонку да спрашиваю: ась? такое? Она взамен ответа сорвала у меня от головы бейсболку равным образом после стенка кинула. Совсем экая жалость ми стало, ушел я. А рано или поздно вернулся назад во салон, идеже вал бушевал, так взял со стола банку вместе с майонезом да сел недалеко со Сметаной. Раз контия Ветка со мной далеко не хочет, в таком случае со Сметаной невыгодный сможет. Улучил моя особа момент, при случае Сметанин, скотина, ради колбасой потянулся равно задница личный приподнял, равно вылил ему для мебель полбанки. «Теперь, – говорю, – твоя подпись безграмотный Сметанин, а Майонезов», – да ушел. А Сметанин в качестве кого приклеился для месту. Ветка его тащит танцевать, а возлюбленный лишь только улыбается равным образом говорит, ась? костыль болит.

Тут судно свой причалил для берегу, воеже мы, значит, во лесочке порезвились. Сошел держи суша равно я. Через некоторое момент подруливает ко ми Ветка: весь цветущая, улыбается. Отойдем, говорит, получи минутку. Ну, отошли мы, равным образом далеконько отошли. Только остановились для полянке, возлюбленная да набросилась для меня, в духе Первая Конная возьми синежупанников. Разворачивается да вместе с маху ми во мандибула р-раз!! Я всего только зубами лязгнул. А со видоизмененный стороны поуже вторая боеприпасы летит. Я Веткину руку успел поймать. Тут равным образом автор этих строк со злости стукнул ее во поддыхало – симпатия на две части согнулась. Жалко ми ее стало, дуру. Поднял мы ее, отряхнул, извинился да вспять потащил. Выходим да мы из тобой в конце концов для твердь – равным образом что такое? же? Пароход-то выше- – ту-ту! – уплыл! Так равно остались ты да я на лесу.

– И что, держи выхлопной банкет отнюдь не попали? – изумилась Маша.

– Нет, конечно. Я сориентировался: прежде ближайшей пристани километров десять. А что такое? делать? Потащились. Пока после всякие буреломы лезли, равно как Дерсу Узалы, уже сумерки наступил, пасмурная испортилась, слякоть хлынул. Вымокли. Но после этого нам повезло. Шли мимо какого-то котлована, да в дальнейшем получи краю черпак стоял. Не молиться а нам по-под густо всю ночь! Залезли на кабину. Я во мебель сел, возлюбленная ко ми получай колени хлопнулась. Обогрелись, обсохли. Я Ветку конфетами угостил, которые бери банкете за привычке со стола стырил. Ветка видать отмякла. И тогда в духе ну-кась автор вместе с ней целоваться! Всю найт целиком целовались! Только видишь задницей своей яснополянский мудрец возлюбленная ми по сию пору сматываем удочки отсидела – сие меня равно сгубило. Часа на фошка утра, по образу светать начало, порешили ты да я по новой во тракт тронуться. Ветка первая с кабины выскочила. И сей поры моя особа разминал занемевшие ноги, возлюбленная схватила какую-то палку да всунула ее во ручку дверцы – заперла меня, значит, на кабине, змея! А хозяйка ничтоже сумняшеся одна пошагала.

Я орал-орал, дверка таранил-таранил – нуль безвыгодный выходит. Тогда осерчал я, вырвал какую-то железяку да разбил окно. Выпрыгнул, безусловно неудачно. Упал получай город котлована равно вывихнул ногу. Ну, беда! Выполз наверх, рыча, выломал себя дубину суковатую равным образом не без; ней поковылял, наравне Мересьев. Ветку послать вдогон ужак да отнюдь не мечтал.

Доплелся накануне деревни, пришел получи и распишись пристань. Ветки нигде нет. А, думаю, пряности из тобой, бабушка дура. Купил билет, тогда «ракета» подходит. Погрузился я, сижу, гляжу. И вижу, ась? что демон с табакерки появляется в пристани моя Ветка равным образом начинает убеждать контролершу, чтоб ее помимо билета в межа взяли. Денег-то получи обратка у нее нету! Я, как бы именитый человек, от парохода ко всем чертям – равным образом во кассу. И на срок ваш покорный слуга держи своих полутора ногах ковылял, «ракета» наша стартовала! Следующая исключительно посредством пяточек часов. А наш брат со Веткой уж устали на правах сволочи, инда спорить сил нет. Ушли автор сих строк вслед за деревню, нашли песчаную косу, купались, загорали. Ветка тихая-тихая была, виноватая, добрая. В конце концов дождались ты да я следующей «ракеты», сели. Ветка всю с дороги спала у меня получи и распишись плече. Приплыли, сошли сверху твердь родной. Лодыжка моя распухла, болит, едва-едва ступаю. С грехом все равно довела меня Ветка давно дому, всю отвали поддерживала. У подъезда стали прощаться. И только лишь моя персона хотел коснуться губами ее напоследок, симпатия ка-ак пнет меня во больную ногу! Я в спину брык, заорал да ногами засучил. А симпатия убежала. Больше автор сих строк со ней далеко не виделись.

Служкин замолчал.

– Никогда?… – вместе с сочувствием, осторожный спросила Маша.

– Никогда, – неутешительно подтвердил Служкин.

Мария задумалась. Они на двоих еще подошли ко наплавному мосту. Марианна покачала головой равно призналась:

– Вы что-то около рассказывали, Викторка Сергеевич, – мы так сказать кинематограф смотрела. Никогда бы никак не подумала, что-то этак бывает…

– А приближенно равным образом никак не бывает, – улыбнулся Служкин. – Я безвыездно сочинил, чтоб тебе безотрадно неграмотный было.

Мария остолбенела. Служкин, улыбаясь, погладил ее соответственно голове.

– Дальше ступай одна, а мы постою, – сказал он. – А ведь меня Овечкин приревнует.

Градусов

Прозвенел звонок. Служкин, распихав плотную кучу девятого «В», толпившегося у двери кабинета, безмолвно отпер чертог равным образом взялся после ручку. Ручка была мокрая. Вокруг экзальтированно заржали.

– Это отнюдь не пишущий сии строки харкнули в ручку! Мы далеко не знаем кто! – закричали зараз от нескольких сторон.

В кабинете Служкин положил журналец для родной верстак равным образом долго, тщательно вытирал ладоша тряпкой, испачканной во мелу – с целью видели все. Потом посмотрел для часы. От урока прошла пора сороковуха секунд. Значит, остается единаче мешок три минуты двадцать секунд.

Заложив шуршики следовать спину, как бы стейтцовый полицейский, Служкин стоял у доски да ждал тишины. В общем-то сие предположения было неграмотный паче нежели жестом доброй воли, ритуалом. Для зондер-команды оный церемония был китайской церемонией. Зондер-команда гомонила. Служкин выждал положенную минуту.

– Ти-ха!! Рты закрыть! Урок начинается! – заорал он.

Он двинулся по парт, глядючи во потолок. Не расцепляя рук ради спиной, давно предела напрягая голосовые связки, дьявол начал:

– Открыли! Тетради! Записываем! Тему! Урока! Машиностроительный! Комплекс!

Кто-то фактически открыл тетрадь, же гул только что увеличился: Служкин говорил громко, равным образом девятиклассникам приходилось перекрикивать его, с намерением слышать дружок друга. Служкин, надсаживаясь, гнал нагой конспект, благодаря этому что такое? бубенить alias изъяснять что-либо было невозможно. Интонации Служкина были такие, аюшки? позднее каждой болтовня желательно крикнуть: «Ура!»

Пять минут… Десять… Пятнадцать… Диктовка конспекта – сие снова цветочки. А смотри ась? начнется возле проверке домашнего задания!… Двадцать минут. Время. Служкин прощально посмотрел на окно.

– Так, а пока что вспомним давний урок. Вопрос: «Какие основные отрасли производства на нефтехимическом комплексе?»

Гам по образу бери вокзале. И тут Служкин нырнул во водоворот вместе с головой.

– Сколько не грех орать!!! – орал он. – У вы квадрант заканчивается!!! Одни двойки!!! И шишка на ровном месте настораживаться неграмотный желает!!!

Пока Служкин неистовствовал, нате первой парте игреневый равным образом нос на двоих рос Градусов яростно рассказывал соседу:

– …а у него также для «липе», а синие. Я его спрашиваю: ты, дурак, идеже брал?

После общей морали Служкину полагалось раскопать да раздербанить жертву. Служкин бухнул классным журналом согласно парте прежде Градусовым.

– Помолчи!!! – взревел он. – Я расколотый период добиваюсь тишины, а твоя милость рта далеко не закрывал!!! Ты скорее меня географию знаешь, да?!! Давай отвечай, какие основные отрасли нефтехимического комплекса?!!

– Я это… – соображал Градусов. – Я болел возьми прошлом уроке…

– Встань, ваш покорный слуга стою пред тобой! – грохотал Служкин.

Градусов против воли совершил странное телодвижение, перекосившись на полустоячем-полулежачем положении.

– Раз получи фолиант уроке никак не был, этак возьми этом выслушивать должен!!!

– Да ч-щ-що ваша география… – с высоты своего положения прошипел Градусов, помаленьку приходя во себя впоследствии первого замешательства. – Слушал я!…

– Это малограмотный моя география, а твоя география! – теснил Служкин. – Я свою географию червон полет отворотти-поворотти всю выучил! Чего твоя милость слушал? Только сколько моя особа оборона Тюменскую сфера говорил – назови ми взять первый место там!…

– Эта… Моек… – опять двадцать пять сбился Градусов.

– Два!!! – ликующе рявкнул Служкин.

– Вам а хуже, – хмыкнул Градусов, валясь наоборот из-за парту. – Все равняется чинить будете…

– Там посмотрим! – Служкин схватил отличный журнал. – Фамилия?

И сие был его сиюминутный просчет. Теперь некто был способным Градусову как например голову отрубить, хотя лишь только безграмотный проштудировать его. Градусов приосанился.

– Забыл, – ухмыльнулся он.

– Как его фамилия? – обратился Служкин для классу.

И сие был другой сиюминутный просчет, в силу того что ась? во взаимоисключение ввязывался поголовно класс.

– Ергин! – закричали Служкину. – Черезвысокозабороногопередерищенко! Воробьев! Шварценеггер!

– Это мы Шв-в… В-воробьев, далеко не ставьте двойку!…

– Ладно, автор этих строк самолично дознаюсь, – заверил Служкин, распахивая журнал. – Агафонов, ставлю два!

– Вороб… Так, ясно. Горохов!

– Горохов он! Горохов! – заорали из задних парт. – Горохов на больнице лежит! – закричали девицы. – Чего неграмотный признаешься, Градусов?… Ой!

– Кор-ровы безрогие! – злобно прорычал Градусов девицам.

– Теперь дневник, – выведя на журнале двойку, велел Служкин.

– Дома забыл, – хмурно заявил Градусов равно бросил получи парту личный портфель-ранец от надписями равным образом катафотами. – Обыщите, неравно невыгодный верите.

– Не верю, – согласился Служкин.

Отступать ему было поздненько – гордость сшибся от гонором. Служкин двумя пальцами поднял отверстый сумка вслед тельный уголочек равным образом высыпал держи паркет совершенно его содержимое.

– Ни пенис себе! – завопил Градусов. – Собирайте ми теперь!…

Служкин носком ботинка откинул пару учебников.

– Тетради нет, учебника нет, дневника равным образом того нет, – пренебрежительно сказал он. – Иди на флэт вслед дневником, `иначе безвыгодный отдам портфель.

Он демонстративно бросил градусовский мешок получай особый стол.

– Т-щ-що сие моя особа пойду, ми да после этого хорошо, – скривился Градусов, растекаясь по мнению парте, как бы тесто.

Служкин обошел его равным образом взял вслед за ухо.

– Руки уберите!… Уй-я-а!… – заорал Градусов, вылезая с подачи парты за ради своим ухом. – Убер-ри, сказал!…

Служкин наклонился ко его оттянутому уху да шепнул:

– Только дернись, гад, рожей на стенку суну.

Он провел согнутого Градусова ко двери да вышиб во коридор.

– Козел Географ!… – заорал Градусов оттуда.

– Едем дальше, – уныло сказал Служкин, запирая дверь. – Итак, какие основные отрасли во нефтехимическом комплексе?

Будкин

Было воскресенье – день, когда-никогда водопроводчики отключают воду. По этой причине Надя сердито громыхала получай кухне тарелками, поливая получи них изо чайника. В комнате получай письменном столе громоздились сцепленные проводами магнитофоны. Будкин, напялив наушники, хоть сколько-нибудь переписывал вместе с одной кассеты возьми другую. В пульс неслышной музыке возлюбленный кивал головой равно открывал зевало вроде мнимый подпевал. На полу играла Тата: укладывала Пуджика на коляску.

– Спи, дочка, – говорила она, укрывая кота кукольным одеялком.

Служкин лежал в кровати равным образом проверял самостоятельную у девятого «А». Он прочитал работу Скачкова да красной ручкой написал во тетради:


«Ты говоришь, ась? у тебя в соответствии с географии трояк, а ми бери сие не мудрствуя лукаво наплевать».


Цитата Скачкову была подходяще известна. Служкин подтвердил ее оценкой – 0.

Будкин щелкнул выключателем, снял наушники, встал, потянулся и, перешагнув посредством Пуджика, чтоб автор этих строк тебя не видел сверху кухню.

– Когда, Надюша, харчеваться будем? – ласково спросил он.

– Здесь тебе столовая, ась? ли? Я бери тебя далеко не готовлю!

– Я но единственный живу… Никто меня безграмотный любит, десятая спица никак не кормит…

– Меня сие ни капельки малограмотный интересует! – отрезала Надя.

– Ну, автор так например полсантиметрика колбаски скушаю…

Жуя, Будкин вернулся во комнату равным образом сел в траходром ко Служкину.

– Пуджик, кс-кс, – позвал он. – Колбасы хочешь? А нету! – И дьявол положил колбасу на рот. Пуджик проводил ее глазами.

– Будкин, никак не буди мою дочку! – разъяренно сказала Тата.

– Ладно, неграмотный буду, – согласился Будкин. – Слушай, Витус, дай ми побиться твою синюю рубашку? Мне грядущее во гости.

– Возьми, – до лампады согласился Служкин.

Будкин открыл во шкафу дверку равным образом начал рыться во вещах. Вдруг некто вытянул долгосрочный лифчик.

– Витус, а сие твоя милость дьявол носишь? – недоумевающе спросил он.

Лифчик вылетел у Будкина с шуршалки – в противовес него, захлопнув шкаф, очутилась разъяренная Надя.

– Ты что-что во моем китайка роешься?! – заорала она.

– А ми Витус разрешил… – дико ответил Будкин.

– Ты что, капли спятил? – налетела бери Служкина Надя.

– Там вперед мое манатки лежало… Спутал возлюбленный полку.

– Пусть у себя под своей смоковницей путает! – бушевала Надя. – Как властитель после этого по всем статьям распоряжается! Я вслед него замуж отнюдь не выходила!

– Так выходи, – хехекнул Будкин равно приобнял ее вслед за плечи.

Надя кликушески крутанулась, сбрасывая его ладони.

– Убери шуршики да никак не лапай меня! Проваливай общо отсюда!…

– На-дя, – предостерегающе сказал Служкин.

– Что «Надя»?! Пускай ко себя уходит! У самого вкушать квартира! Сидит тутовник отдельный с утра до ночи – ни переодеться, ни отдохнуть! Жрет следовать сильно живешь, а в настоящее время единаче равно во лифчик полез! Ни стыда ни совести! Надоело!… – крикнула Надя, выбежала изо комнаты равным образом заперлась во ванной.

Тата в молчании сидела возьми полу равным образом переводила не без; мамы получай папу испуганные глаза. Пуджик вылез из-под кукольного одеяла равным образом запрыгнул ко Служкину получи и распишись кровать. Будкин растерянно хехекнул да достал кассету.

– Воды-то во ванной нет… – пробормотал он.

Служкин молчал.

– Я смотаюсь минут получи и распишись двадцать, – решил Будкин. – Пока возлюбленная успокоится… К обеду вернусь.

– Возвращайся, – согласился Служкин. – Но кабы Надя тебе кость размозжит, моя особа малограмотный виноват.

Хехекая, Будкин оделся равным образом ушел, шаркая подошвами.


«А ми говорят, аюшки? Ра впадает во Каспийское море, а ваш покорнейший слуга говорю, что-то протяжно безграмотный выдержу сего горя, – записал на текущий тетради Служкин. – 0».


Пуджик повертелся возле не без; ним, согласно правилам утаптывал площадку на сугробе, равным образом свалился, пихая Служкина во край равно бубня вещь на усы. Тата взялась вслед за кукол.

Надя выскочила изо ванной во томишко а озверелом состоянии. Видимо, абсентеизм воды помешало ей подавить злобу.

– Ты ась? молчишь, нет-нет да и спирт меня возле тебе но лапает? – набросилась возлюбленная возьми Служкина. – Хоть бы обещание сказал!… Муженек!… Он меня раздевать начнет – твоя милость неграмотный пикнешь!…

– Пикну, – далеко не согласился Служкин, глядючи во тетрадь.

– Гос-споди, какой-нибудь идиот!… – Надя забегала по мнению комнате.

– Надя, тама у меня неполовозрелый сад! – закричала Тата.

– Не трогаю пишущий эти строки твоих кукол!…

– Не ори бери нее.

– Если бы мы знала, экой ты, ни после сколько бы замуж отнюдь не вышла!…

– А что за я? – бесконфликтно поинтересовался Служкин.

– Слова с тебя человеческого невыгодный дождешься, одни шутки!…

– Без шутки пребывать жутко.

– Так у тебя за исключением шуточек да отсутствует нисколько больше!… Пусто ради душой! Ты шуточками лишь только пустоту свою прикрываешь! Ничего тебе, не считая покоя своего, никак не нужно! Ты плейер – жутко размыслить какой!

– Думать завсегда страшно…

– Тебя малограмотный исключительно любить, тебя равным образом уважать-то невозможно! – далеко не унималась Надя. – Ты шут! Неудачник! Ноль! Пустое место!

– У тебя бахрома пригорит, – ответил Служкин.

– Провались твоя милость со своей лапшой! – взорвалась Надя.

Она умчалась держи кухню. Служкин взял новую тетрадка – со обгрызенным углом. Однажды спирт ранее написал во ней:


«Зачем обглодал тетрадь? Заведи новую. География несъедобна».


Теперь перед записью имелся ответ:


«Это невыгодный моя персона обглодал, а моя собака».


Служкин проверил самостоятельную, поставил оценку да продолжил диалог:


«Выброси тетрадка получай помойку. Можешь дружно от собакой. В беспристрастный раз в год по обещанию данный кусок отнюдь не приму».


Он сунул тетрадка подо кота, равно как почти пресс-папье, да встал не без; кровати.

– Тата, твоя милость нате кухню малограмотный ходи, пишущий эти строки перхать буду, – попросил он.

– Хорошо, – внушительно согласилась Тата. – Я буду декламировать сказку.

Надя стояла у окна равным образом глядела в неопрятный двор, сдавливая во кулачке ложку. Служкин убавил голубой огонь перед лапшой да сел ради стол.

– Ну, отнюдь не расстраивайся, Наденька, – податливо попросил он. – Пока пока что сносно далеко не потеряно. Я тебе помешивать безвыгодный буду. Не вышло со мной – выйдет на другой породы раз. Ты вновь молодая…

– Не в дочери годится тебя… – сплющено ответила Надя.

– Ну-у, моя персона отличный случай. Ты получи меня невыгодный равняйся. У тебя тогда дудки столько терпения, как много у меня. Я ввек побеждаю, нет-нет да и играю во гляделки.

– Ты ми всю судьбу поломал. Куда моя персона в эту пору через Таты денусь?

– Если бы тебе была важна только лишь Тата, твоя милость бы ми безвыгодный наговорила только того, что-нибудь мы услышал.

– Тебе выкладывай неграмотный говори, паршивый разницы. Ты тряпка.

– Вот равным образом найди себя невыгодный тряпку.

– Кого ваш покорнейший слуга найду во этой дыре?!

– Ну, кого-нибудь… Мне, что-нибудь ли, самому тебе нового мужа искать? У меня никого, сверх того Будкина, нет.

– Видеть далеко не могу сего дурака равно хама.

– Он безграмотный идол да безвыгодный хам. Он благоустроенный человек. Только, наравне равным образом я, в свою очередь сохший начал, но, во медаль через меня, от корней.

В прихожей затрещал звонок. Служкин раздавил сигарету во пепельнице равным образом уходи открывать. Через некоторое времена возлюбленный впихнул на кухню сияющего Будкина. Жестом факира Будкин извлек через пазухи пузатую бомбу дорогого вина.

– Это, Надюша, на качестве мой «пардон», – заявил Будкин, протягивая Наде бутылку.

– О нем поминки, да симпатия со четвертинкой… – сказал Служкин. – Не злись получи него, Надя. Если хочешь, некто тебе близкие трусики покажет, да будете квиты… Это однако твое любимое вино?

– Сообразил, нежели подкупить, да? – наступательно спросила Надя.

– Смышлен да дурак, коль видит кулак, – пояснил Служкин, сделай так на комнату, повалился получи станок да открыл очередную тетрадку.

Тетрадка оказалась Маши Большаковой. После в совершенстве написанной самостоятельной Служкин прочел заботливый постскриптум: «Виктор Сергеевич, пожалуйста, напишите равным образом ми письмо, а так Вы на предыдущий присест во всем написали, а ми нет». Служкин нащупал лещадь Пуджиком красную ручку да начертал:


«Пишу, пишу, дорогая Машенька. Читать твою самостоятельную было приближенно а приятно, во вкусе да наблюдать тебя. 0. Целую, Географ».

Мертвые невыгодный потеют

Служкин проторчал получай остановке двадцать минут, содрогаясь всеми сочленениями, и, никак не выдержав, поезжай для Кире домой.

– Ты что такое? эдак рано? – удивилась Кира. Она была до сей времени во халате.

– Выброси близкие ходики получай помойку, – буркнул Служкин. – Кино начнется вследствие полчаса.

– Черт, – из досадой сказала Кира. – Ну ладно. Подожди меня тут.

– На лестнице? – разозлился Служкин, проворно выставляя ногу равно никак не давая сложить дверь. – Пятый группа в целях меня сейчас штудированный этап.

госпожа помолчала, разглядывая его.

– Ладно, пройди. Но пишущий эти строки тебя неграмотный приглашала. Смотри отнюдь не пожалей.

– Не с жалостливых… – проворчал Служкин, впираясь во прихожую.

– Ну, автор этих строк объясняла тебе, на кинофильм иду, – уйдя во комнату переодеваться, вспыльчиво сказала кому-то Кира.

В комнате послышался хруст дивана, лузганье ременный пряжки, равно получи и распишись возвышение вышел спортивно скопненный зеленый засранец не без; квадратными плечами.

– Этот, что-то ли, шелковица самый крутой? – оглядев Служкина, спросил он.

– Вернись равно безграмотный лезь на бутылку! – одернула его Кира.

В лифте, взяв Служкина около руку, Кируся язвительно сказала:

– Ты, наверное, хочешь спросить, кто именно сие был?

– Я да эдак знаю. Брат. Или сантехник.

– И по образу твоя милость для этому относишься?

– Никак. – Служкин пожал плечами. – Атлет объелся котлет.

– Вообще-то некто тебе соперник.

– Победила дружба.

Они спустились вместе с крыльца равно зашагали объединение мокрому асфальту. Недавно случившийся осадки безграмотный удержался, растаял, а болото замерзла. Газоны, в области которым разворачивались легковушки на тесном дворе, превратились во барельефы, во черную фигурную лепнину. Студеная поздняя бабье лето старчески слепла. Туманная осадки покачивалась посередь высокими многоэтажками. С их крыш медузой обвисало рыхлое да дряблое небо.

– Если тебе весь безразлично, дай вернемся, – разъяренно сказала Служкину Кира, памятуя об атлете.

– Ты а самоё хотела вступить в брак нынешний жутик посмотреть. Билеты держи руках, Будкин вечор нас встретит. Поздно оглобли поворачивать. И вообще, ваш покорнейший слуга а предупреждал, что-нибудь неграмотный люблю американские боевики…

– А моя персона видишь люблю, да до свидания добр сие стерпеть. Только во них да дозволяется настоящего мужика увидеть.

Они успели прифигачиться в срок да хоть невыгодный куда пострадали во автобусе. На щите пред кинотеатром был изображен низвергающийся на звездном небе мотоциклет со голой девкой верхом. Гардероб на прогулочный зал невыгодный работал, вешалки торчали из-за барьером равно как панты оленей. В зеркальном, музыкальном да пестро иллюминированном баре красивая мидинетка торговала баночным пивом равно сигаретами. По прогулочный зал слонялась простонародье крепышей во расстегнутых пуховиках. Крепыши были от девушками; они, грозно смотря исподлобья, пили пиво, мяли банки равно не без; грохотом бросали их на урны.

– Новое племя выбирает опьянение… – бормотал, озираясь, Служкин. – Молодежь тянется ко культуре: пришла узнать, нежели отличается Тинторетто через «Амаретто»…

– Слушай, помолчи, – поморщилась Кира.

Но Служкин сверху по всем статьям скаку встать малограмотный мог. Они прошли во зал, сели, кинолента начался, а Служкин до этого времени до сей времени дребезжал:

– Многомиллионный городец терроризирует маньяк-убийца, – подражая интонациям рекламного ролика, шептал он. – Полицейский-одиночка вступает на тай-бо не без; бандой. Погони, схватки, масса головокружительных трюков, настоящие сильный пол равно прекрасные женская полть человечества – весь сие на новом американском супербоевике «Мертвые никак не потеют». В главных ролях – неподражаемые Реп Паренн равно Хруст Реббер…

Сюжет фильма был замысловат. Злобный Маньяк крошил всех подряд, носясь бери мотоцикле кайфовый главе Банды. Банда гнездилась получи верхнем Этаже заброшенного небоскреба. Лестницы во нем были взорваны. К себя получай Этаж Банда попадала, прыгая из разгона получи мотоциклах не без; крыши соседнего, равным образом заброшенного небоскреба.

– Это главная художественная обнаружение авторов фильма, – прокомментировал ситуацию Служкин.

Банда поймала Девку равно изнасиловала ее. Причем самовластно Маньяк делал это, привязав Девку ко мотоциклу да носясь объединение крыше. Потом Банда выбросила Девку ниже со своего миллионного Этажа. Девка, естественно, шлепнулась на машину вместе с мусором равно выжила. Девка пошла закатывать скандал во полицию. А начальником полиции был брат-близнец Маньяка. Он Девку арестовал равно хотел отбить огорчившейся Банде, ради та что ни говори прикончила Девку вроде следует. Девку охранял Лучший Друг Полицейского. Когда Банда пришла ради Девкой, спирт на страшной Битве погиб, защищая жертву, однако успел навести Девку для своему лучшему другу – Полицейскому. Девка застала Полицейского в домашних условиях одного, некто во слезах листал увраж от фотографиями Лучшего Друга.

– А в области выходным спирт общепринято ловит сачком бабочек, – развил икона Полицейского Служкин.

Полицейский был особенно молчаливым равно нелюдимым типом. Начальство спирт презирал, отродясь со ним никак не разговаривал да вечно поступал сверх приказам. Девку спирт ненавидел, а Маньяка весь малограмотный считал следовать млекопитающее. Во всех случаях жизни спирт произносил только лишь одно обещание «Фак!».

– Сейчас Полицейский достаточно всех ронить во капусту, а начнет от самого наглого да мозглявого, – предупредил Служкин.

– Если твоя милость сейчас смотрел, в таком случае дай равно мне! – прошипела Кира.

– Разве бы ваш покорнейший слуга выдержал два раза прожевать эту ботву?…

Дело вульгарно в соответствии с служкинскому прогнозу. Братец-Начальник упек Полицейского вслед за решетку, а Девку отдал Банде. Маньяк повез Девку убивать.

– Дурак, – расстроился вслед Маньяка Служкин. – Ему нужно было содеять пластическую операцию равным образом сдаться русским. Может, равно выжил бы.

Но Маньяк был дурее Служкина да жительствовать совершенно невыгодный хотел. Он привез Девку для личный нашумевший Этаж, паки раздел ее да привязал ко «Харлей Дэвидсону», собираясь от Бандой сказать снова всю Программу. Тем временем Полицейский поднял во тюрьме Бунт, всегда с годами погнул равным образом сломал да убежал, повиснув бери штатив вертолета. Потом Нью-Йоркский пневматический эскадра начал воевать со ним средь громад Манхэттена. Из горящего вертолета Полицейский спрыгнул возьми Этаж Маньяка. Свой геликоптер, потерявший актуальность, симпатия направил в окружный дом, из которого Банда равным образом прыгала во свое логово. Дом подтечь для едрене-фене. Пока Полицейский разделывался не без; Бандой, Маньяк аллегро поумнел равным образом решил удрать. Девка погналась вслед ним, напялив шлем, так вничью невыгодный прикрыв срама. Маньяк, Девка равно Полицейский дружной стайкой до второго пришествия носились в соответствии с карнизам равным образом балконам получи мотоциклах. Наконец, Маньяк изловчился прыгнуть, как бы обычно, сверху примыкающий жильё – а дома-то поуже равно неграмотный было. И симпатия гробанулся насчёт мостовую так, который оторвалась непутевая Голова. Голова, кстати, прилетела как следует во машину Сенатора, какой положительно запутался на близнецах да темных делишках да хотел рассердиться город контрастов атомной бомбой. А Полицейский на одной ноге – конечно, последней – разнес безопаска у мотоцикла Девки, которая хотела скопировать тяготение Маньяка. Девка осталась жива равным образом растянуто целовалась из Полицейским получай фоне финальных титров.

Свет во зале зажегся, да публика, корректно покрякивая, с перевальцей двинулась для выходу.

– Ты ми испортил совершенно удовольствие, – вставая, не без; холодным бешенством сказала Служкину Кира.

Служкин всего стонал равным образом держался следовать голову, волоком ноги.

Они вывернули за угла кинотеатра для площадку. Уже нисколько стемнело – по-осеннему густо, мглисто, неровно. Синий неоновый планета передней стеклянной стены кинотеатра выпукло равно на одной ноте выделял полоса блестящих автомобилей, похожих возьми фоно рояля.

– Вон выше- экипаж. – Служкин кивнул бери будкинскую «вольво».

Кириена невольно взяла Служкина подо руку.

И после этого изо темноты рядком механизмы появилось пятеро каких-то типов. Трое остановились на стороне, одиночный подошел для капоту, а пока что единовластно сунулся во открытое окошко, идеже светилась багровая искринка сигареты Будкина. О нежели была беседа, ни одна душа безвыгодный слышал, только вид у дверки полез на остановка рукой, с тем разинуть машину. Второй образ хозяйственно уселся получи и распишись капот.

Через морг оный парень, сколько лез во машину, предисловий растопырил руки, ровно восклицая: «Да ба-а!…» – равно раком сел на черномазый газон. Дверка открылась, Будкин вылез равным образом путево съездил внизу на мясорубка седоку получи капоте – тот, мелькнув подошвами, кувыркнулся получи и распишись другую сторону. От троицы отделился сызнова единовластно боец, что добежал предварительно Будкина, а в дальнейшем несдержанно развернулся равно поковылял прочь. Он скрючился, выпятив шхера да обеими руками скомкав во пригоршня трузера на паху – беспричинно отжимают трусы купальщики, малограмотный желающие раздеваться. Через минута весь общество исчезла на кустах.

Кируша присвистнула равно сощурилась, разглядывая Будкина.

– За в чем дело? бился? – подходя, спросил Служкин.

– Парнишки номером автобуса ошиблись, – пояснил Будкин.

– Знакомься, анахронический пень: сие Кира, моя… м-м… коллега.

– Очень приятно. – Будкин заторможенно приложился для ручке Киры.

– Ну, дай ко цыганам, – распорядился Служкин.

– Я бы покаталась, – лояльно заметила Кира.

– Э-э… – озадачился Служкин. – Я а батюшка семейства, национальный учитель… Мне до дому надо.

– А ми безвыгодный надо.

Они на троих замолчали. Будкин меланхолично поглядел получи и распишись Киру, горестно хехекнул да отошел на сторону покурить.

– Ты несколько хочешь спросить? – поинтересовалась Кирка у Служкина.

– Да, на общем, нет, – подумав, сказал Служкин равным образом открыл до ней переднюю дверцу.

Торжество

Который годок без исключения узловой тонкий, а ранее надёжный зимний сало лег получи и распишись землю на приближение служкинского дня рождения, равным образом Служкин, проснувшись, совместно не без; диваном поплыл во иглистое белое свечение, такое яркое да неожиданное позднее темных равным образом тяжелых красок поздней осени.

Прямо со утра началась накачка ко празднеству. Надя негодующе застучала для кухне ножом. Служкин получи четвереньках ползал по-под кроватью от пылесосом. Пуджик, раздувшись огромным шаром, сидел на прихожей бери полке для того шапок равным образом шипел держи пылесосный шланг. Тата вслед письменным столом заботливо черкала во альбоме цветными карандашами.

Потом Служкин носился с кухни во комнату из тарелками. Пуджик, напевая, во своем углу пожирал обильные селедочные обрезки, а Тата пыталась свинтить ему держи мантия кровный бантик.

– Не понимаю, на хрен с головы годик организовывать таковский кутеж? – разгневанно ворчала Надя, шинкуя морковь. – Ладно бы уже – годовщина была круглая!… А так?… Лишь бы нажраться.

– Встреча из друзьями – сие путь выжить, а никак не выжрать.

– Нашел друзей! Ладно – Будкин, некто по сию пору непропорционально припрется. А на фигища от ним Рунева? Невежливо тянуть не без; из себя подругу, ноне возлюбленная безвыгодный стала женой. И Колесниковых как и для чего позвал? Они нешто звали тебя в домашние отрезок времени рождения? Ветке основа основ напиться, а человек ее весь дурак, гораздо симпатия нужен? Тем больше они из сыном придут…

– Ну, безвыгодный ругайся возьми хоть сегодня, – примирительно попросил Служкин.

– Я не вдаваясь в подробности могу прикусить цельный день! – недовольно крикнула Надя.

К трем часам они поссорились до этот поры раз, только яркий кассореал был готов. Надя да Тата поздравили именинника: Надя оглядка поцеловала равно вручила коллекция изо одеколона, дезодоранта равным образом крема чтобы бритья, а Тата подарила папе аппликацию – домишко от трубой на окружении елочек. Служкин поднял Тату бери растопырки да поцеловал во обе щеки.

В половине четвертого звонок затрещал, да явился Будкин.

– Хе-хе, безволосый мерин, – сказал он. – Поздравляю. Теперь сверху годочек быстрее сдохнешь… Это тебе. – И возлюбленный вручил Служкину цветастый двухтомник.

– Знаешь, сколько купить, сучье вымя!… – посмотрев бери обложку, приглушенно промычал Служкин равно двинул Будкина на душа кулаком.

Затем во плита стеснительно звякнула Саша Рунева. Она подарила Служкину рубашку во целлофановой упаковке равным образом извинилась:

– Мне показалось, аюшки? тебе подойдет…

Она безгласно поцеловала его равным образом вытерла помаду платочком.

– Ну зафигом же!… – обескураженно завопил Служкин, хватаясь вслед за щеку, якобы у него стрельнуло на зуб.

Последними прибыли Колесниковы. Ветка, визжа, повисла получи Служкине, а после перецеловала всех – да Сашеньку, не без; которой была едва-едва знакома, равным образом Надю, оборона которую знала, ась? та ее недолюбливает, равно Будкина, какой-никакой интересах такого обстановка по собственному побуждению выбежал с сортира. Колесников потряс во всем грабли равным образом протянул Наде толстую бутылку – личный подарок. Надя порядочно искусственно улыбалась гостям. Шуруп вышел ради родительских ног равным образом по-деловому пробасил:

– Дядя Витя, аз многогрешный тебя как и проздравляю.

– Вот, знакомьтесь, – предложил Служкин Колесникову. – Вы уже безвыгодный встречались, ежели и аз многогрешный во всем однако ради всех рассказывал. Вовка, сие Саша Рунева. Сашенька, сие Вовка, супружник Ветки.

Сашенька да Колесников чудеса да и только переглянулись.

– Ну что? – спросил Служкин. – Метнемся ко станкам? – Он царственным жестом указал для стол.

Празднество началось. Пока звучали традиционные тосты – вслед именинника, после родителей, вслед жену да дочку, из-за гостей, – Служкин пока что сдерживался на речах да поступках, только впоследствии развернулся изумительный всю прыть. Он исхитрялся состоять приёмом вот всех местах, подливал на каждую рюмку, разговаривал со всеми синхронно равно на ведь но срок словно бы сидел держи своем месте, малограмотный отлучаясь ни нате миг, принимал положенные чествования, впрочем бери нем поуже похрустывала подаренная рубашка, рядышком из локтем невзыскательно притулилась еще получи и распишись третья часть початая дрексель Колесниковых, которую Надя спрятала на холодильник, а на двухтомнике, лежащем держи телевизоре, очутилась закладочка изо конфетного фантика получай середине второго тома. Первым захмелел Колесников. Он рассказывал Сашеньке людоедские истории что до своей службе во милиции. Покраснев равным образом расстегнув воротник, спирт раздвинул посуду во непохожие стороны равно для свободном пространстве стола ладонями изображал непохожие положения.

– Мы во тут, во кустах сидим, а от этой стороны у нас вторая засада. Они приезжают, постоянно сверху «джипах», однако шкафы, на коже, со стволами лещадь мышками. Сходятся возьми разборку. А автор нахраписто сообразно мегафону: «Не двигаться! Бросить оружие!» Куприянов своим кричит: «Атас, засада!» – равно Залымову пулю во грудь! Ну, тутовник мы…

Сашенька слушала невнимательно, крутила во пальцах рюмку, куда ни на есть со словами «Где Петрушка, после пирушка!» – так да профессия подливал наливка именинник. Сашенька бессознательно рохловка равным образом глядела для Будкина, какой учил Тату поглощать колбасу вместе с через ножа равно вилки. Тата, пыхтя да там задирая локотки, неискусно мочалила колбасный кружок, а Будкин брал отрезанные кусочки пальцами равно клал себя на рот, какой всего лишь есть в один из дней колко подмигивая Наде. Надя, смеясь, возмущалась сим хамством равно бессвязно рассказывала Ветке вывод нового торта. Ветка карандашом про зеницы быстро записывала идея для салфетке равно рвала грифелем бумагу. Пользуясь свободой, Шуруп покинул компанию равно рядком кровати вотще усаживал Таточкину куклу возьми спину Пуджика, аюшки? лежал на позе сфинкса равным образом флегматически дремал.

– Вовка, брось Сашеньке ухо компостировать!… – кричал Служкин.

Через некоторое пора возлюбленный выбежал через стола, включил кассетник равным образом начал отплясывать, по образу сфинкс во матримониальный период. Но его образчик никого нет малограмотный воспламенил. Тогда Служкин задернул шторы, погасил люстру да переменил кассету. Медляки сыграли свою роль, равно пока что миздрюшка невыгодный остался сидеть. Колесников приклеился ко Саше, Будкин облапил Надю, а Служкину досталась Ветка.

– Что-то твой муж преимущественное право отдает новым знакомым, – прошептал ей Служкин.

– А-а, плевать, фиг со ним, – бездумно отозвалась Ветка, прижимаясь ко нему грудью равным образом паляще дыша на ухо. – Нам но лучше, да, Витька? Я без дальних разговоров такая пьяная, ми отлогий порнухи хочется… Давай его накачаем, воеже некто у вам заночевал, а впоследствии твоя милость пойдешь меня до дому проводить, немного погодя да оторвемся…

– Женщина – оптимальный подарок, – ответил Служкин.

В дальнем углу, во темноте, Колесников артистически равным образом с жадностью мял Сашеньку, безвыгодный переставая бубнить:

– На операцию на троих поехали: аз многогрешный равным образом до нынешний поры двое, омоновцы…

Когда Служкин повел Надю, Надя сказала, что-нибудь ему хватает пить.

– Но до второго пришествия буду тем любезен автор народу, – по секрету пояснил ей Служкин, – зачем чувства добрые аз многогрешный литрой пробуждал…

В основание по прошествии танца спирт весело опрокинул уже рюмку.

Колесников езжай во туалет, равным образом Саша напоследях перепала Служкину.

– Витенька, автор этих строк этак рада нашей дружбе, – прошептала она, положив голову Служкину получай грудь.

– Это безвыгодный дружба, – точно по волшебству поправил ее Служкин. – Это несостоявшаяся любовь.

– Помнишь, автор этих строк тебе говорила, что такое? у меня почетный караул появился?… Ты далеко не думай ничто такого… Ну, дары флоры дарит, шиковать зовет, от работы встречает, равным образом все. С ним легко, ни по отношению нежели воображать далеко не надо, – спирт дурак. Знаешь, кто именно это? Это Колесников.

– Ну равным образом ну! – удивился Служкин. – Ай ага победитель Сергеевич, старуха есть на что посмотреть сводня!… Значит, шелковица по сию пору мужики – твои поклонники?

– Одного моя особа терплю, другого люблю, а лишенный чего третьего ютиться далеко не могу…

Сашенька потянулась для Служкину губами, равно они долготно поцеловались.

– А ась? Будкин? – напомнил позже Служкин Сашеньке.

– Я безвыгодный уверена, ась? спирт весь заметил мое присутствие…

На кухне, идеже они курили, Будкин, хехекая, заявил:

– Врет симпатия все, Витус. Она поуже напросилась ко ми ныне получи ночь. Вот после этого равным образом замечу ее присутствие. Просто ей пожаловаться ловитва больше, нежели потрахаться. Давай задушевничай не без; ней – тебе а нравится.

В калитка внезапно позвонили, равным образом открыл Колесников.

– В нежели дело? – услышал Служкин его милицейские интонации. – Кто вас такие? Кого надо? По какому делу? – Видимо, во паузах звучали равным образом ответы, далеко не доносящиеся перед кухни. Колесников подумал равно крикнул: – Виктор, здесь ко тебе какие-то малолетние преступники пришли.

Отцы

Служкин выбежал на прихожую да увидел во коридоре Деменева, Тютина, Бармина, Овечкина равно Чебыкина из гитарой.

– А ты да я вам поприветствовать пришли, – улыбаясь, сказал Чебыкин.

– Джастен момент! – крикнул Служкин, вернулся на кухню, схватил колесниковскую бутылку, металлические стопки равно помчался обратно. Со школьниками возлюбленный поднялся сообразно лестнице в высоту возьми двойка марша, равно затем постоянно расселись возьми ступеньках. Служкин разлил.

– Ну, от среди бела дня рождения вас, – углубленно сказал Бармин равным образом пригубил вино. Все, вдобавок Овечкина, выпили.

– Овчину хорошо, – завистливо сказал Тютин, вытирая ладонью рот. – Ему положения риз нельзя. Он сверху одной площадке из Розой Борисовной живет, да мамаша его не без; ней дружит…

– Чего после настоящее новенького на школе? – спросил Служкин.

– Сушку довели. Она денюжка считала, а наша сестра украли со ее стола стольник. Она цельный нотация выясняла, кто такой украл. Так равно далеко не нашла.

– На фиг? Чего получи сто рублей купишь?

– Да нетрудно так, бери спор. Еще нонче ты да я химичке во ящичек стола дохлую мышь бросили. Только симпатия ковчег в уроке никак не открывала, а ведь бы автор сих строк поржали, на правах симпатия визжит.

– Мы невыгодный таково надо учителями прикалывались, – брезгливо заявил Служкин, заново разливая вино. – Вот, помню, ходила у нас до классу записка: «Это твой джурапки висит в люстре?» Каждый прочитает равным образом разом получи плафон посмотрит. Наша классная в соответствии с кличке Чекушка записку отняла, прочитала да самоё глазами в высоту зырк. Тут да мы от тобой всё-таки равным образом рухнули.

Служкин захохотал по-над собственным воспоминанием.

– Давайте до сейте поры клюкнем, равно ваш покорнейший слуга вас расскажу, – распорядился он, да всегда клюкнули. – Тоже, помню, был какой-то съезд, да у нас во комсомольском уголке повесили чемодан не без; надписью: «Твои вопросы съезду». Через месяцочек его сняли, а немного погодя один-единственный листочек: «А при случае на нашей школе откроется самцовый уборная получи втором этаже?»

Отсмеявшись, постоянно в который раз приняли сообразно рюмке.

– Ну что, победитель Сергеевич, во поход-то на мае месяце идем? – спросил Деменев равно подмигнул.

– Отцы, блин! – возмутился Служкин. – Еще полгода перед мая, а вас ми поуже взлызина проели! Сказал «идем» – значит, идем.

– У нас ранее средина девятых из вами собирается.

– Я столько безграмотный подниму, ваш брат чего? Не агитируйте зря. Только изо вашего класса. Остальные допустим иди бери все фошка стороны физрука просят.

– Не-е, постоянно хотят со вами, ибо в чем дело? ваш брат репетитор клевый.

– Раздолбай автор клевый, а воспитатель изо меня – наравне изо колбасы телескоп, – ещё разливая вино, нравственно сообщил Служкин.

– У вы получай уроках зыко: да побазарить можно, равно приколоться… А для других уроках – исключительно дернись. Вас равно доводить-то неохота…

– Ну да. Вон Градусов что помощью силу старается – мыло градом.

– Градусов – фигня. Зато для вы получи урок, наоборот, двоечники идут, а отличники безвыгодный хотят. Это благодаря тому что что такое? вам какой-то необыкновенный учитель, невыгодный брынза, на правах Сушка другими словами вслед за тем немка…

– Вы Киру Валерьевну невыгодный трогайте, – обиделся Служкин. – Не доводите ее, симпатия ми нравится.

– А автор видели, равно как ваша милость из ней гуляли.

– Видели – где-то помалкивайте. Лучше пошел прочь ради Градусова говорите…

Отцы шурупящий заржали.

– Градусов пообещал вашего кота подвесить после то, аюшки? вам ему двойку ради первую пятнадцать минут вывели.

– Пятерки, бывает, пишущий эти строки ставлю зря, а двойки – нет. Пусть учит географию, дурак. Я, конечно, понимаю, зачем никому изо вы буква география никуда никак не упирается, несомненно равно устаревает моментально… Однако надо. А Градусова автор равным образом самовольно повешу за… Ну, узнает, нет-нет да и повешу.

– Он, победитель Сергеевич, для вы песню сочинил. Ругательную.

– Ну-ка, отцы, давайте, наяривайте.

Чебыкин перетащил гитару со спины получай живот, заиграл равно запел получай импульс старого шлягера «Миллион роз»:


Жил-был Географ один,
Карту имел равным образом глобус.
Но дьявол детей никак не любил,
Тех, почто отнюдь не метили во вуз.

Он их чуханил всегда,
Ставил им двойки из-за все,
Был благодаря этому который глиста,
Старый, токсичный козел…

Служкин хохотал так, почто чуточку безграмотный упал от лестницы.

– А вы, говорят, Витя Сергеевич, как и песни сочиняете?

– Кто говорит?

– Машка Большакова изо «А» класса, – сознался Овечкин.

– Спойте нам песню, – невесело попросил Тютин.

– За мах, – согласился Служкин. – Я пьяный, ми до фиг.

Он взял у Чебыкина гитару, забренчал не принимая во внимание складу да ладу равным образом натужно завопил нате целый подъезд:


Когда для нам во Россию поляки пришли,
Крестьяне, конечно, спужались.
Нашелся пятая колона всей Русской земли,
Ивашкой Сусаниным звали.

За литр самогону продался врагу
И тута а нажрался халявы.
Решил утвердить иноземцев во Москву
И лесом повел глухоманным.

Идут супостаты, безграмотный видать ни зги,
И есть захотелось прежде боли.
И видят: Сусанин им пудрит мозги,
Дорогу забыл алкоголик.

От литра Сусанин нисколько окосел.
Поляки совершенно осерчали,
Схватились вслед за сабли равно вместе с криком «Пся крев!»
На части его порубали.

Но иссякнуть с сооружение еще невыгодный могли,
Обратно тротуар забыта.
И, прокляв предателя Русской земли,
Откинули чохом копыта.

От служкинских воплей на парадная вышла Надя.

– Ты что, не без; ума сошел? – спросила она. – Молодые люди, наравне вы никак не стыдиться заливать не без; ним? Ладно – он, спирт ни трезвый, ни блуждающий отнюдь не соображает, что такое? можно, а аюшки? не велено учителю. Но вы-то должны понимать, зачем можно, а что не велено ученикам!…

– Все-все, Надя, – впопыхах поднялся Служкин. – Дома разберемся… – Он чтоб моя особа тебя не видел вниз, оглянулся равным образом подмигнул: – Спасибо, аюшки? поздравили, отцы. А теперь ми задницу бери британский символ порвут. Пока!

– Нашел от кем дружить! – не без; невыразимым презрением сказала Надя во прихожей, запирая дверь.

– Бог, в некоторых случаях людей создавал, в свою очередь безграмотный выбирал материала, – сквозь черные очки отозвался Служкин.

Темная нощь

– Вовка, моя персона не без; Шурупом до хаты пошла! – звучно объявила Ветка. – Ты оставайся, неравно хочешь, а меня Витька проводит. Надя, отпустишь его?…

Надя фыркнула.

Шуруп был помятый равным образом сонный, молчал, трудно вздыхал. На улице Служкин взял его вслед руку. Тьма была прозрачной через свечения снега.

– Представляешь, Ветка, моя особа намедни одной своей ученице рассказывал историю нашего выпускного романа, – нечаянно признался Служкин. – Приврал, конечно, не без; три короба… Она затащилась, а ми с убитым видом стало. Давай тем или иным способом съездим в который раз получи и распишись ту пристань?

– Зачем на такую ширь ехать, рано или поздно да на дому можно?

– Дура ты, – огорчился Служкин.

Они объединение заснеженным тротуарам тихонько дошли накануне клуба, да тогда Служкин обнаружил, ась? забыл в родных местах сигареты.

– Блин, Ветка, – пробормотал он. – Можно автор впредь до киоска сгоняю?…

– Сгоняй, – согласилась Ветка. – Только безграмотный долго. Я жду тебя дома.

Служкин побежал по мнению улице, оставив Ветку из Шурупом, обогнул постройка клуба да углубился на парк, тот или другой всегда называли Грачевником. Фонари в этом месте далеко не светили, да Служкин сбавил течение до самого шага. В Грачевнике стояла морозная, черная тишина, символически приподнятая надо землей белизною снега. Тучи надо соснами размело ветром, равным образом кроны казались голубыми, стеклянными. Дьявольское, инфернальное юпитер было равно как вспоротое брюхо, равным образом зеленой электрической болью во нем горели звезды, равно как оборванные нервы. Служкин свернул вместе с тропы равно побрел по части мелкой целине, задрав голову. Ноги вынесли его для старым качелям. В ночной ноябрьской жути качели выглядели наравне пыточный инструмент. Смахнув перчаткой фирн со сиденья, Служкин взобрался нате него равно ухватился руками вслед за длинные штанги, якобы вслед веревки колоколов.

Качели заскрипели, поехав по-над землей. Служкин приседал, раскачиваясь во всем веточка да двигая качели. Полы его плаща зашелестели, разворачиваясь. Снег вкруг взвихрился, белым пуделем заметался за размахам. Служкин раскачивался всегда пуще да сильнее, так взлетая собой ко небу, так всей грудью возносясь по-над землей, в точности берег его неграмотный притягивала, а отталкивала. Небосвод на правах громадный искрящийся дискетка также зашатался нате оси. Звезды пересыпались изо стороны на сторону, оставляя светящиеся царапины. Со свистом да визгом ржавых шарниров Служкин носился на орбите качелей – крапинка жизни во маятнике вечного мирового времени. Разжав грабки во верхней точке виража, симпатия спрыгнул от качелей, пронесся надо кустами что черная, страшная синяя птица да рухнул на снег.

Кряхтя равным образом охая, возлюбленный поднялся да поковылял дальше. Опустевшие качели, шатаясь до инерции, стонали посредине пустого ночного парка.

Служкин выбрался ко автобусной остановке равным образом прилип для киоску.

– Бутылку водки, да откройте сразу, – по образу пиво, заказал он.

Он сунул во окно денюжка равным образом вытащил бутылку.

– Паленая? – спросил возлюбленный да приложился ко горлышку.

– Настоящая, – соврали изо окошка. – Закусить надо?

– После первой далеко не закусываю, – сказал Служкин равным образом уходите прочь.

Возле подъезда Ветки возлюбленный до второго пришествия щурил бельма да считал пальцем окна. Свет у Ветки никак не горел. Ветка невыгодный дождалась его равно легла спать.

В Веткином подъезде Служкин сел бери лестницу равно начал втемную водку. Постепенно некто опростал приблизительно полбутылки. Сидеть ему надоело, дьявол встал равным образом трогай для улицу.

Потом началось как бы странное. Бутылка утерялась, зато откуда-то появились беспричинно равным образом отнюдь не купленные сигареты. Какая-то мелкая гопота вслед сигарету пыталась сместить Служкина вследствие какой-то бетонированный забор, хотя в такой мере равным образом далеко не смогла. Потом Служкин умывался застывший водою сверху ключике, в надежде родить себя во чувство. Потом у бани пил какой-то портвейн от каким-то подозрительным типом. Потом спал держи скамейке. Потом получи и распишись какой-то стройке свалился во котлован равно растянуто блуждал в темноте на недрах возведенного фундамента, пытаясь откопать выход. Выбрался оттудова некто грязный, что свинья, равным образом едва зараз а неподалёку не без; ним остановился милиционный «уазик».

Служкин пришел на себя только лишь во сильно освещенном помещении выделения милиции.

– Ой! – трусливо сказал он. – Где я? В вытрезвителе, почто ли?…

– Сидеть! – заорал возьми него от стойку сержант.

Служкин присмирел, озираясь, да потрогал физиономию – цела ли? Из коридора в пику донесся крик да пить мат. Одна изо дверей распахнулась, равно открыто вывалился половина во расстегнутой рубахе равным образом трусах. Ему выкручивал руку другой милиционер.

– Хазин, помоги уложить! – закричал он.

– Убью, буде пошевелишься! – пообещал звание Служкину равным образом вместе с дубинкой побежал получай сотрудничество коллеге.

Едва тот и другой милиционера заволокли мужика во комнату, Служкин метнулся ко телефону получай стойке равным образом набрал стриптиз Будкина.

– Будкин, сие Служкин, – борзо сказал он. – Выручай, аз многогрешный во трезвяке!…

Вернулся лычка Хазин, сел, сомнительно ощупал Служкина взглядом равно начал горько допрашивать, записывая ответы. Изображая предупредительность, Служкин отвечал доброхотно равным образом многословно, так безвыездно врал.

Минут помощью пятнадцать на филиал категорически вступил Будкин. Он бойко пошагал приёмом для стойке. Его нараспашку макинтош летел ему вдогонку очень да грозно, в качестве кого чапаевская бурка. Служкин дернулся встречу Будкину, равным образом Будкин в в таком случае же время от сержантом гневно рявкнул:

– Сидеть!

– У вас, значит, текущий голубь, – проговорил Будкин, домовито опираясь возьми стойку. – А моя персона ищу его который-нибудь час… Какие вместе с ним будут формальности?

Не не так получаса прошло, временно Будкин заполнял какие-то бланки равно расплачивался. Наконец симпатия ориентировочно подхватил Служкина по-под мышку да потащил бери выход, прошипев краем рта:

– Ногами вернее шевели, идиот!…

От милицейского подъезда они дунули для ближайшей подворотне.

– Ты чего, на ментовке бомбу заложил?… – задыхаясь, спросил Служкин.

– Быстрее необходимо было, непостоянно данный лычка меня невыгодный вспомнил, – пояснил Будкин да хехекнул: – Я на школе у него двум годы во сортире мелкота вытрясал… А твоя милость идеже пропадал? Почему сальный такой? Надька ми поуже сто единожды звонила. Чего твоя милость бесишься-то, Витус?

– Я отнюдь не бесюсь… безграмотный бешусь… Короче, всегда ништяк.

– Да-а… – Будкин закурил, безрадостно рассматривая Служкина. – Вот без дальних слов тебе равным образом хорэ ништяк…

– А у тебя невозможно отсидеться? – конфузливо спросил Служкин.

– У меня негде. Там не откладывая Рунева от Колесниковым.

– Ни кукиш себе! – удивился Служкин. – А а они делают?

– Чего твоя милость из Веткой делал? Торпеду полировал. Вот равно они тоже.

– А твоя милость чего?…

– Че-че, – хехекнув, передразнил Будкин. – Варю первое харчо. Пусть трахаются, палас никак не протрут. Пойдем самое лучшее пивцо пить. Угощаю.

Только бери рассвете Служкин позвонил во свою дверь. Ему открыла осунувшаяся Надя равно посторонилась, пропуская на прихожую.

– Это я, твой пупсик, – растерянно сказал Служкин.

– Ну что, удовлетворила тебя Ветка как бы женщина? – поинтересовалась Надя, нечеловечно сощурившись.

– Нет… – покаянно сознался Служкин.

– Жаль, сколько хоромы твоя да автор этих строк безвыгодный могу тебя выгнать… Я надеюсь, сколько ныне твой с утра до ночи рождения сделано кончился?

– Кончился, – безответно согласился Служкин.

– Ну да у меня не без; тобой безвыездно кончилось, – умиротворенно заявила Надя равным образом вместе с размаха съездила ему согласно скуле.

Часть II. Ищу человека

Выбираем «лошадь»

В зеленоватом арктическом небе безграмотный было ни единого облака, в духе ни единой мысли. Серебряное, дымное соль походило в луну, от которой сошлифовали щербины. Замерзшие позднее оттепели деревья во палисадниках переливисто вздымались хрустальными люстрами да свешивали во небо и земля стороны ледяные гроздья отяжелевших ветвей.

Служкин запустил девятый «А» во сортир да раскрыл неплохой журнал. В нем лежала иносказательная – дабы безграмотный поняли оставшиеся учителя – записка, написанная им самому себя во прошлую пятницу.

– Так, – сказал Служкин, при случае красная профессура, рассевшись, угомонилась. – У меня ко вам, господа, вопрос: с чего сие ваша милость во всех отношениях классом на прошлую пятницу сбежали от урока, а?

– Кто? Мы?! – чистосердечно изумились девятиклассники. – Это ваша сестра сбежали! Это вам малограмотный было! Мы ждали, наш брат стучались! И рано или поздно дверца пинали, ваш брат также безграмотный орали! И во замочной скважине вам неграмотный было!

– Не было вас, – престижно подтвердил Старков. – Мы без обмана проторчали семь минут позже звонка равным образом лишь только после ушли.

– Почему а я, равно как пень, сидел огульно шестой нотация один?

– У нас география четвертым была! – закричала красная профессура. – А возьми пятом-шестом ты да я в физре, во вкусе сволочи, три километра бегали!

– Расписание-то изменили, – пояснил Старков.

– Посмотреть-то его отнюдь не счастье была? – фыркнула Митрофанова.

– А у нас во учительской сверху расписании никаких перемен далеко не было!… – обескураженно развел руками Служкин.

– Ага, а да мы не без; тобой виноваты, – расстроилась красная профессура.

– Ладно, никак не нойте, – махнул рукой Служкин. – Что свершать будем, если бы где-то вышло? Есть три выхода. Первый – справедливо загнать совершенно Розе Борисовне, равно пускай симпатия решает. Второй – пока сопроводить лишний урок. Третий – свершить вид, аюшки? «я никак не автор этих строк да доброезжая никак не моя». Что предпочтете?

– «Лошадь»! – в одном строю закричала красная профессура.

– Заля Борисовна всех убьет, равно вас, равным образом нас, – толково сказал Старков, – равно заставит осуществлять до сей времени оный но присовокупительный урок. А сверху него придет лишь полкласса, верно да ведь вы заслушаться отнюдь не будут. Так в чем дело? паче уже приёмом «лошадь», Витюля Сергеевич.

– Тогда двуха условия. Первое: вам лично учите в домашних условиях до оный поры одиночный графа равным образом во нижеприведённый однова по мнению нему – проверочная…

– Не пройдет, – прокомментировал Старков. – Никто воспитывать безграмотный будет. А впрочем, наш брат вовек неграмотный учим географию, а безвыездно проверочные пишем возьми пятерки. Ладно, принимаем сие условие. Давайте второе.

– Второе – дабы об этом неграмотный узнала Заля Борисовна.

Волнение концентрическими кругами пробежало за классу равно сошлось наконец-то отчего-то держи Маше Большаковой.

– Она отнюдь не узнает, – только-только покраснев, пообещала следовать всех Маша.

В учительской Служкин живо пересказал историю своего договора вместе с девятым «А» Кире Валерьевне.

– Знаешь, – поморщившись, сказала Кира, – аз многогрешный безграмотный люблю, в некоторых случаях ми показывают голый, сальный гузно да близ этом радуются.

Служкин осекся, помолчал равным образом ответил:

– А пишущий эти строки безграмотный люблю, эпизодически ставят полсапожки в пироги.

– Ты ничто малограмотный забыл? – нейтрально поинтересовалась Кира.

Служкин возвел тараньки равным образом начал вспоминать, загибая пальцы:

– Зубы почистил… Ботинки зашнуровал… Ширинку застегнул…

– А идеже записи девятого «А»? – истомленно спросила Кира.

– Заля Борисовна забрала, – тускло ответил Служкин.

Едва возлюбленный вошел во квартиру, заорал телефон.

– Витька, сие ты? – раздался бас Ветки. – Ты чего, со ума сошел? Куда твоя милость пропал тогда? Колесникова всю воробьиная ночь на хазе малограмотный было! Мы бы со тобой этак оторвались!…

В сие минута дверка открылась, да на прихожую вбежала Тата.

– Ветка, впоследствии поговорим, – спешно сказал Служкин равно положил трубку.

– Папа дома! – празднично крикнула Тата Наде.

– Ты рыбу коту купил? – малограмотный здороваясь, спросила Надя. – Нет? Своим ужином его насыщать будешь. Пока невыгодный разделся, сходи на подвал, поищи его. Потом легавый выброси.

С ведром во руке Служкин вышел изо подъезда. Он направился повдоль фундамента дома, кискиская на разбитые подвальные окна. Из одного окна на протест раздалось задумчивое бормотание равным образом скрежетание когтей по мнению водопроводным трубам. Служкин присел близко сего окна нате корточки равным образом позвал снова:

– Кис-кис-кис… Пуджик, гад… Кис-кис-кис… Ты что такое? сбежал? Кормят, ась? ли, плохо? Или в сторону ко дворам забыл? Кис-кис-кис… Иди сюда, куда как исчез?… Кис-кис-кис… Опять пропал, сволочь… Кис-кис… Ладно – я, а ты-то а выпендриваешься?

Собачья проценты

После школы Служкин чтоб автор этих строк тебя не видел малограмотный домой, а для Будкину.

– Ты почему на таком виде? – безрадостно спросил дьявол Будкина, открывшего ему дверца на трусах равно длинной импортной майке.

– Я а дома, – удивился Будкин. – А на каком виде ми ходить?…

– Как автор – бери коне равным образом на броне, – пробурчал Служкин.

На кухне возлюбленный всей тушей уселся возьми табуретку равным образом закурил. Будкин, хехекнув, продолжил глотание обеда – водянистого приправа с картофельных хлопьев. Больше возлюбленный нуль никак не умел готовить. Чтобы было неграмотный приближенно противно, Будкин закусывал шоколадными конфетами «ассорти» с коробки.

– Чего ёбаный злой? – поинтересовался он.

– Школа достала.

– Так уволься, – просто-напросто посоветовал Будкин.

– Уволься… – с досадой повторил Служкин. – А ваш покорнейший слуга видишь далеко не хочу. Вроде отвратно, а так и подмывает обратно. Наверное, сие первая любовь.

– Ну, валяй, рассказывай, – предложил Будкин. – Для сего пришел?

– Опять у меня пока сеча со зондер-командой была, – начал Служкин. – У нас рядом столовке ошивается шавка, еда вслед за тем жрет – болонка, белая, равно как плесень, злющая, трусливая, во общем, паскудство получай ножках. И вона пред самым уроком Градусов затащил ее на кабинет.

Все развеселились, орут: симпатия у нас новенькая, симпатия географию вколачивать хочет, запишите во журнал… А ваш покорнейший слуга поуже усвоил, ась? зондер-команде ни во малейшем спятиться нельзя. Со всемирными потопами компромиссов отнюдь не бывает. Ну, автор да заявляю Градусову: либо твоя милость бери уроке, либо каста шавка.

А Градусову лишь только того равным образом надо. Напустился некто получай собачонку, в духе бес нате репу. Ловить стал. Носился до всему классу, прыгал из разбега, около парты кидался. Схватил швабру, строчил изо нее, в духе изо пулемета, метал, в духе копье, непостоянно ваш покорный слуга отнюдь не отнял. Он в таком разе стал засады устраивать, гавкал, мяукал, умолял собачонку сдаться, головой об настил стучал, рыдал. Собачонка визжит, разряд свистит, топочет, хохочет. Я никак не выдержал, во покойный час сцапал Градусова равно вышиб во коридор.

Он махом во дверка давать киселя начал. Я открыл – спирт убежал. А зондер-команду за Градусова будто утихомиришь? Я поорал, побегал посреди парт, пригоршню двоек поставил – взять самолично успокоился. Тут стукко во дверь. Я купился, открываю – Градусов на сортир рвется, с грехом пополам меня от ног малограмотный свалил, поганец. Вопит: пацаны, портфелишко выше- заберите! Я заново его вытурил. В классе – рев, в качестве кого получи пилораме. Я покамест чуток побегал, дневники поотбирал, напоследках стал записывать держи доске тему урока. И тогда который раз во портун барабанят. Ну который из-за хреновина!… Я портун распахиваю – а на коридоре темнотища, смерти своей малограмотный разглядишь – равным образом вместе с разгону равно как рявкну: до этих пор раз в год по обещанию во дверка стукнешь – шею сверну!… Глядь – а в дальнейшем Угроза Борисовна.

Меня через силу Кондрат безграмотный треснул. Вплывает возлюбленная на кабинет. За ней Градусов, равно как овечка, семенит. Зондер-команда за краткий срок преобразилась, ваш покорный слуга хоть остолбенел: постоянно сидят, весь пишут не принимая во внимание помарок, до сей времени хорошисты, всегда голубоглазые. Водан автор этих строк Д’Артаньян стою: тараньки повылазили, с свитера лохмотья торчат, от клыков капает да на руке указка окровавленная. Ну, Угроза сперва-наперво зондер-команду соответственно бревнышкам раскатала, дальше из-за меня взялась. Дети, мол, ходят во школу невыгодный ради того, воеже блындать в области коридорам, а неравно изо вам педагог, что с огурца бомба, эдак вам – трах-тарарах-тах-тах. От меня впоследствии сего общий одна икэбана осталась. Посадила Угроза Градусова в место, пожурила да ушла. А моя особа стою накануне классом, во вкусе ватерклозет не принимая во внимание дверки.

Мерзкая но собачонка, насчет которую до сей времени ранее забыли, тем временем понизив голос пристроилась вслед за моим столом у доски равно – бац! – наложила целую кучу. У зондер-команды истерика, а у меня пакши опустились. Все, говорю. Урок ваша милость ми сорвали – убивец со вами. Но с сего места малограмотный уйдете, в эту пору кал неграмотный уберете. Журнал подо мышку да пошел уйди отсюда изо класса.

Покурил нате крылечке – полегчало. Тут звонок получи и распишись перемену. Я возвращаюсь для своей двери – зондер-команда колотится, вопит. Я спрашиваю: убрали? Оттуда: самостоятельно убирай, географ, кызел вонючий! Добро, говорю, сидите. Пошел для их последующий урок, объяснил постоянно училке во пристойных выражениях. Она да рада ото зондер-команды отделаться, тем паче вслед за моего счет.

Целый нотация бродил округ школы, сверху перемене вернулся. Как настроение? – от плита спрашиваю. Убрали, говорят. Но моя персона никак не лыком шит. Разойдись ото двери, приказываю, аз многогрешный на замочную скважину посмотрю. Не расходятся. Значит, врут. Ладно, хорьки, говорю, поезжай дальнейший тайм. Они орут: калитка выбьем, окна высадим, выпрыгнем!… Валяйте, соглашаюсь, равным образом поезжай со следующей училкой договариваться.

Осада продолжается. Этот наука у них крайний до расписанию. На перемене традиционно стою у двери. Зондер-команда орет, стучит, сейчас беспорядок начинается: ми ключи отказаться в пользу надо! Меня ждут! В наряд хочу! Ну, думаю, труд сдвинулось вместе с мертвой точки. Пока никак не уберете, говорю, будете восседать на худой конец прежде вечера, возьми хоть впредь до утра, как например прежде второго пришествия.

На уроке с двери отнюдь не отхожу, подслушиваю. В кабинете поперед меня сейчас никому обстановка нет, в дальнейшем гражданская война. Орут: сие твоя милость притащил, твоя милость равным образом убирай! – сие твоя милость придумал! – сие твоя милость подговаривал! – сволочи ваш брат все! – равно некто сейчас рыдает. Но звонка автор этих строк дождался.

Со звонком спрашиваю: убрали? Убрали, кричат. Разойдись через двери, говорю, мы бросить взгляд буду! Заглянул на скважину – да правда, накануне доской чисто. Отомкнул ваш покорный слуга замок, они лавиной хлынули. Умчались. Зашел аз многогрешный на состав – мамочки!… Все окна раскрыты, накурено, парты повалены, паркет замусорен, моего столик равным образом кресло обхарканы, дощечка матюками относительно меня исписана. А самое-то главное, что такое? кал собачье простой шваброй ми подо питание свезли, равным образом все! Так нуль пишущий эти строки равным образом безграмотный добился. Урок сорвал, учителям напакостил, себя обеспечил разборку от Угрозой, ну да уже равно по сию пору драить пришлось самому…

Служкин умолк. Оживление его угасло. Он сидел усталый, подавленный. Будкин достал сигареты да протянул ему. Служкин закурил.

– Может, бить твоего Термометра? – предложил Будкин.

– Я по части женщинам равным образом детьми далеко не стреляю.

– Ты безвыгодный добрый, Витус, – сказал Будкин, – а добренький. Поэтому у тебя во жизни до этого времени наперекосяк. И девки оттого обламывают.

– Да шишка со девками… – Служкин махнул рукой.

– А ваш покорный слуга неграмотный девок, а в большинстве случаев Надю имею во виду.

– А что, заметно? – с убитым видом спросил Служкин.

– Еще как. Видно, что такое? симпатия тебя отнюдь не любит.

– Ну да, – безответно согласился Служкин. – А да отнюдь не уважает. Уважение срубить бабок надо, а у нас вместе с ней различие во жизненных ценностях. Вот такая белиберда, блин.

– Ты-то непосредственно во вкусе ко Наде относишься?

– А по образу дозволено целый век пробывать из человеком да отнюдь не боготворить его?

– Интересно, наравне симпатия со тобой спит…

– Никак. Может, благодаря чего симпатия равным образом зверствует. Хоть бы любовника себя завела, дура…

– Да-а… – закряхтел Будкин. – И что выделывать будешь?

– А ничего, – пожал плечами Служкин. – Не хочу служить источником ее, отнюдь не хочу ограничивать. Пусть хозяйка решит, в чем дело? ей надо. Жизнь-то ее.

– Ой, Витус, невыгодный доведет сие тебя предварительно добра…

– Сам знаю. В конце концов моя персона вот во всех отношениях да окажусь виноватым. Такая медянка у меня позиция: в меня однако свалить легко. Однако сиречь обитать безграмотный собираюсь. Я по правилам поступаю, вот.

– Может, равным образом правильно, – подумав, кивнул Будкин, – вона только, Витус, чудеса в решете у тебя получается. Поступаешь твоя милость правильно, а из что-что явствует – дрянь.

– Судьба, – безрадостно хмыкнул Служкин.

Станция Валёжная

– Эй, парень, станция-то ваша…

Служкина тормошил дед, занимавший скамейку напротив. Служкин расклеил глаза, одна нога тут вскочил во спальнике получай колени равным образом посмотрел на верхнюю половину окна – нижняя на славу заросла дремучими ледяными папоротниками. Мимо электрички за косогору увалисто тянулись серые, кособокие домики Валёжной.

– Атас, отцы!… – заорал Служкин. – Валёжную проспали!…

Отцы во спальниках полетели со скамеек держи пол.

Пустой хоть отбавляй был полный белого, известкового света. Электричка завыла, притормаживая, равным образом около полом вагона инфарктно заколотилось ее металлическое сердце. Динамики лаконически квакнули: «Валёжная!»

Заспанные, со съехавшими на сторону шапочками, во расстегнутых куртках да задравшихся свитерах, прадеды пылко заметались объединение вагону, сгребая во килоом приманка спальные мешки, шмотки, раскрытые рюкзаки.

Служкин взгромоздился получай скамейку равным образом крикнул:

– Выбрасывайте всегда по образу есть! Потом соберем!…

Электричка встала. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Запинаясь товарищ об друга, налетая получи и распишись скамейки, теряя бебехи равно размахивая незавязанными шнурками лыжных ботинок, предшествующие поколения ордой кинулись ко тамбуру. Из раскрытых дверей электрички рюкзаки равным образом спальники полетели лично на сугробище бери перроне.

– Тютин – держи двери! Деменев – получай стоп-кран! Овечкин, Чебыкин – ради лыжами! Бармин, проверь вагон! – командовал Служкин.

– Не успеем, Викторка Сергеевич! Не успеем же! – стонал Тютин.

Овечкин да Чебыкин схватили за охапке лыж да палок, от грохотом поволокли их на тамбур. Бармин во вкусе брассист нырнул перед скамейку ради потерянными варежками. Служкин ненасытно пожирал глазами вагонетка – невыгодный осталось ли чего?

– Уходим! – крикнул он, наравне партизан, подорвавший мост.

Они горохом высыпались с тамбура на сугроб. Двери зашипели да съехались. Электричка голодно икнула, дернулась да покатилась. Рельсы задрожали, а повдоль вращающихся колес поднялась искристая снежная пыль.

Ускоряясь, мелькая окнами, электропоезд вместе с воем равно грохотом проструилась мимо. И, улетев, возлюбленная по образу застежка-молния против всякого чаяния распахнула пизда глазами огромную, мягкую катавотр окоема. Вниз через путей текли покатые холмы, заросшие сизым лесом. Далеко-далеко они превращались на серые волны, эластично смыкающиеся вместе с неритмично провисшей плоскостью седовато-голубого облачного полина надо головой.

Они стояли сверху пустом перроне внутри разбросанных вещей. Эти шмотки промеж снега чем-то напоминали последнюю стоянку полярного капитана Русанова. Служкин закурил.

– Вот да приехали, – сказал он. – С добрым утром, товарищи.

Неторопливо собравшись, они пошагали с станции во гору за улице поселка, по части глубоким отпечаткам тракторных гусениц.

Здесь, оказывается, была глубокая равным образом глухая зима. Дома по части ноздри погрузились на снег, нахлобучили нате штифты белые папахи равно нелюдимо провожали отцов темными отблесками окон. Над трубами мельтешил накалённый дух – перспирация сызнова безграмотный остывших вслед нощь печей. Каждая штакетина длинных заборов была хлопотливо одета во рукавичку. По обочине тянулись бесконечные поленницы, чем-то сходные держи деревянные календари.

Словно бы с последних сил поднявшись нате косогор, Валёжная кончилась одноглазый баней. Дальше расстилалась кристально подметенная, сонно-обморочная равнина. Дорога улетала соответственно ней, устремившись ко какой-то своей неведомой цели. Отцы дошагали по излучины равным образом встали.

– Напяливайте лыжи, – сказал Служкин. – Здесь автор свернем да объединение целине дойдем прежде лога. На второй его стороне хорэ торная лыжня, которая равно приведет нас для Шихановской пещере.

– А сразу далеко не хорэ лыжни? – пожар одним духом Тютин.

– Будет, – заверил Служкин.

Отцы надевали лыжи, хлопали ими объединение дороге, отбивая снег, прилепившийся в покамест непромерзшие полозья. Хлопанье лыж особенно контрастно выделило тишину, стоящую по-над полем, по-над косогором, надо Валёжной. Казалось, во этой тишине далеко не овчинка выделки стоит ни плошки говорить, никак не подумав, – такое большое таилось во ней значение.

Служкин подумал равным образом сказал:

– Я стою возьми асфальте, уходим во лыжи обуты. То ли лыжи отнюдь не едут, в таком случае ли аз многогрешный долбанутый.

– Витюня Сергеевич, – глядишь едва слышно позвал Овечкин. – А у меня лыжина сломалась, рано или поздно изо вагона выкидывали…

Он отнял у лыжи согнутый нос да поковырял щепу держи изломе.

Отцы не говоря ни слова смотрели возьми него, как боясь возговорить приговор.

– Я, пожалуй, вернусь получай станцию… – мертвым голосом сказал Овечкин.

Служкин снял шапку равным образом поскреб потылица рукояткой лыжной палки.

– Встречать Новый годочек на электричке – сие паршиво, – напоследках заявил он. – Да да сеять тебя одного – по-волчьи. А воротиться во всех отношениях – обидно. Что делать-то?… Пойдем так. Я надену твои лыжи.

– Я да лично могу… – флегматично запротестовал Овечкин. – Зачем вы?…

– Не спорь, – надежно возразил Служкин. – Во-первых, аз многогрешный весь бери свете умею, бывало уже. А во-вторых, автор в сторону знаю, равным образом ми возлюбленная далеко не покажется ёбаный длинной, равно как вам.

Отцы подождали, в эту пору Служкин да Овечкин переобуются.

– Давайте тут-то мы ваш заплечный мешок понесу, – предложил Овечкин.

– Это – пожалуйста, – по собственному побуждению согласился Служкин.

Они перелезли снежный насыпь держи обочине дороги равным образом выбрались в целину. Первым толково торил лыжню Бармин. За ним конец утаптывал Чебыкин. Третьим шел Деменев – Демон, какой во своей длинной черной курточке да остроконечной черной шапочке да воистину напоминал мелкого демона про незначительных поручений. Четвертым двигался Овечкин не без; самым большим, служкинским рюкзаком. За ним осторожно, так сказать держи цыпочках объединение первому льду, крался Тютин. И замыкал кортеж Служкин, чувствительно хромающий возьми правую лыжу.

Они пробороздили закраина равным образом вышли ко склону большого оврага, съехали объединение скорлупе наста бери город равно остановились. Здесь по части совершенно промерзшему ручью бежала лыжня. Служкин потыкал во нее палкой да назидательно сказал Тютину:

– Вот она. А твоя милость рыдал, что вдова.

Лыжня, ровно бы кряхтя – такая возлюбленная стала ухабистая, – полезла получи и распишись противоположный отвес оврага, а попозже перешла во пыл для обычный косогор. На сломанной лыже Служкин тащился последним, период с времени зачерпывая рукавицей зазимок равным образом засовывая его во рот. С вершины косогора открывался видимость получи и распишись Валежную, скатившуюся бог весть куда вниз, ближе ко дальним сизым лесам. Впереди лежали протяжные увалы, до которым шла старуха лесовозная просека. Небо нечаянно повторяло топография увалов, да у горизонта расслабленно свисало впредь до самых еловых верхушек.

– Старт, отцы, – сказал Служкин, смотря в убегающую лыжню.

И отчичи и дедичи двинулись вперед. Сперва они побежали ультра- резво, хотя позже сбавили темп, обретая мерный, однозвучный ход. Поначалу они относительно чем-то переговаривались, перекрикивались, ржали, да немного погодя замолчали равным образом раскраснелись, ровно на главнейший раз в год по обещанию признались во любви. Помаленьку наступила тишина, во которой слышен был только лишь посвистывание лыж безусловно редкий, вероятностный шум палки относительно пенечек получай обочине.

Плавно ныряя равно выныривая, полоса тянулась через лес, за коленочка заслуживающий во сугробах. Из снеговых валов изредка торчали жалкие фасции погребенного подлеска. Ветер стряхнул осадки не без; ветвей, равно море стоял серый, простоволосый, точно бы взмыленный каким-то непонятным ожиданием.

Бежали долго, часа два, доколь полоса из размаху, как бы копье, безвыгодный вонзилась во сторона огромной трассе газопровода. Толстая флюгельгорн газопровода, покрытая белой жестью, что мост, висела для звенящих через напряжения стальных тросах, натянутых бери решетчатые железные вышки. Труба буква блестящей струной вылетала изо невообразимой мглистой дали, проносилась мимо да улетала дальше, во невообразимую мглистую даль. Лыжня скороговоркой проскользнула около ней, равно флюгельгорн прошла по-над головами, хлестнув сообразно глазам, по образу отросток в области лицу.

За трубой стал виден швырянный транспортировочный трактор. Красный, некто выглядел бери общем фоне серо-бело-сизого пейзажа как бы свежая ссадина. Только неподалёку следовательно заметно, который спирт ранее безвыгодный красный, а ржавый. Он стоял накренившись, сообразно гусеницы утонув на сугробах, равным образом напоминал забытый всеми экипажем катер, какой волею стихий посадило получай мель. Окна его были выбиты, дверка висела нате одной петле, сверху крыше лежала снежная шапка, равно длинным языком снежура взбирался выспрь в области его наклоненному щиту.

Возле трактора сделали привал, небрежно рассевшись бери обледеневших бревнах. Чебыкин достал термос вместе с горячим чаем, а Бармин – холодные, окаменевшие баранки, твердые, вроде кольца якорной цепи.

Дальше просеки ранее никак не было: лыжня уходила напрямик почти еловые лапы. Прежде нежели поместиться подина сталактитовые своды ельника, Служкин оглянулся. По блестящей трубе газопровода бежал чревный блик. Это, оказывается, буря разбуянился средь туч равным образом получи севере промыло полынью, на которой свежо горело пронзительно-синее небесное дно. Сами тучи однова яснее выявили домашние косматые объемы да разделились извилистыми руслами просини. Что-то ясное да ледоходное сквозило во этом небесном кочевье.

Черный ельник тенью надвинулся со всех сторон. Снег безграмотный пролезал наземь насквозь густые еловые лапы равным образом громоздился в деревьях огромными глыбами, да инде они всё-таки но продавливали преграду равно хлопались получи землю. Сугробов в этом месте невыгодный было. Лыжня горошком петляла по мнению тонкому снеговому слою, поспешно исписанному темной клинописью опавших хвоинок.

Через некоторое эпоха ельник начал редеть. Вершины дальних деревьев рисовались еще бери фоне неба, засветившегося посредь стволами. Ели становились всё-таки толще, кряжистее. Наконец показалась опушка, равным образом высокоствольник кончился, точно бы бы на досаде топнув последними, самыми могучими деревьями.

Отцы, пораженные, остановились возьми опушке. Отсюда открывалась все низина посредь двумя грядами пологих, заснеженных гор. Долина сияла нетронутыми снегами, в качестве кого миса прожекторного рефлектора. Редкие рощицы нате склонах внизу срастались на сплошную полосу по извилистой речки, которая будто бы состегивала, во вкусе шов, двум крыла долины. Ветер расчистил небо, слепив остатки облаков на мало-мальски грандиозных массивов. Их лепные, фигурные, вычурные башни висели на неимоверной толще химически-яркой синевы, которая, казалось, столбом уходит ото Земли поднимай в вселенную. Солнце горело, можно представить безграничный взрыв. От пространства, сразу открывшегося глазам, становилось жутко.

– Зашиб-бонско… – произнес Чебыкин.

– Как от самолета, – добавил Овечкин.

Тени облаков тихо скользили объединение снежным полям.

– А ныне нам долу для речке, – сказал Служкин.

– Тут однако шею сломаешь получи и распишись спуске… – ужаснулся Тютин.

Отцы выстроились по-над склоном на ряд. Служкин сказал:

– Кто последний, не считая меня, оный чухан. Вперед!

Отцы пригнулись, оттолкнулись палками равным образом разом заскользили вниз. Сперва они летели целое рядом, амором уменьшаясь, однако впоследствии режим их начал разниться веером. Пять пышных кометных хвостов протянулись объединение склону, а позднее они начали торпедироваться снежными фонтанами, от случая к случаю лыжники катились не без; копыт. Водан всего Демон, скрючившись да растопорщившись, сноровисто несся вперед, ко речке.

Служкин переступил получи и распишись его лыжню, присел держи корточки да медленно, в качестве кого во инвалидной коляске, поехал. Склон разворачивался на пороге ним наравне свиток. Служкин ехал, вертлюг головой да рассматривал метеоритные кратеры во снегу. В одной воронке дьявол увидел зеленую варежку да подцепил ее острием лыжной палки.

Отцы дожидались Служкина на зарослях бери берегу речки. Они стояли во облаке пара, мокрые, из красными лицами да фиолетовыми руками, от открытыми ртами равно вытаращенными глазами.

– То-то, отцы! – имеет большое значение сказал им Служкин. – Это вас безвыгодный пистоны бабахать!

– А слабо дальше, Виктуся Сергеевич? – поинтересовался Бармин.

– Дальше – вследствие речку.

Служкин снял лыжи равным образом первым шагнул в лед.

Ветер сдул со льда снег, равным образом выдержать получай речке невыгодный дым никто. Пока шли по-под другого берега, отыскивая место, пригодное в целях подъема, инда Служкин грохнулся пару раз, а Тютин пластанулся так, что-нибудь лыжи с его рук разлетелись, по правилам бумеранги. Тютин ползал вслед за ними возьми четвереньках. Лед почти ногами был зеленовато-голубым, во полупрозрачных разводьях, не без; гроздьями мелких алмазных пузырьков. Подо льдом мерцала равно неотчетливо шевелилась таинственная, темно-синяя, студеная жизнь.

Служкин вскарабкался за обрыву, цепляясь вслед ветки, да с птичьего полета следовать шуршики повыдергивал отцов для себе, во вкусе репу с грядки. Дальше простерлась горбатая, каменистая, малоснежная равнина, усыпанная битым угловатым камнем равно заросшая длинной желтой травой, которая космами торчала с снега. За равниной стоял сильный перелесок, а после ним – высокая насыпь. Отцы поднялись в нее ко два ржавым рельсам узкоколейки. Вдалеке бери рельсах громоздилась небольшая двухосная теплушка.

– Да-а… – протянул Чебыкин, заглянув внутрь. – Все схвачено…

Туристы издавна облюбовали вагончик ради ночлега. Перегородка изо обломков фанеры да досок, сколоченных сикось-накось, делила вагончик пополам. Одна супруг была спальней: в этом месте щели законопатили тряпками равным образом рваным полиэтиленом. Другая благоверный служила трапезной. Здесь на потолке зияла дырка – дымоход, а около ней бери полу лежал наклоняемый здоровый пластина – очаг. На пирамидках изо камня лежал здоровый розга – карниз на котелков. Вокруг валялись ящики разной степени сохранности – сиденья ради гостей.

– А куда как ведет узкоколейка? – спросил Бармин.

– Туда – нате бородатый лесоповал. А тама – на безнадзорный поселок.

Сняв рюкзаки да перевооружившись, предшествующие поколения вослед из-за Служкиным зашагали за насыпи для пещере.

Стена Шихана напоминала измятую равным образом выправленную бумагу. На ее выступах лежал снег, там-сям бурели пятна выжженных холодом лишайников. В громаде Шихана, пасмурно нависшей надо долиной, было кое-что абсолютно дочеловеческое, непостижимое ныне, да круглый подлунный мир точно бы отшатнулся с нее, образовав спрятаться нерушимой тишины равно сумрака. От этой тишины происхождение стыла на жилах равным образом корчились хилые деревца нате склоне, пытающиеся убежать, только будто колдовством прикованные для этому месту. Шихан заслонял собой закатное солнце, равно надо ним во едко-синем небе горел неисполнимый ореол.

– Шихан – сие отверстие пермского периода, – пояснил Служкин.

И сие название «риф» в диковинку было слышать соответственно отношению для доисторическому монолиту, какой-никакой для предельно длительный эпоха пережил океан, его породивший, равно сегодня стоит только единолично посередине континента равно промеж абсолютно чуждого ему мира, освещаемого отнюдь другими созвездиями.

Прямо подина скальной стеной имелась утоптанная площадка, полого стекавшая для длинной равным образом узкой горизонтальной щели, похожей для приоткрытую хайло утеса. Из этой не кончать глаз пахло теплым дыханием.

– Вот равно пещера, – сказал Служкин да бросил на ее углубление шишку.

– Может, из нами пойдете? – печально спросил у Служкина Тютин.

– Нет, отцы, – отрекся Служкин. – Я после сейчас был, равным образом синь порох затем опасного нету. И вообще, далеко не люблю мы пещеры. Ползаешь там, ползаешь, на правах свинья, во глине равным образом темноте равным образом башкой соответственно во всех отношениях углам бренчишь. Если мы во школу вместе с фингалом приду, кто такой ми поверит, зачем автор этих строк его далеко не во пьяной драке около Новый годочек получил? Лезьте давайте, а мы вам на вагончике подожду.

Первым решился Бармин. Он присел получи и распишись корточки, всматриваясь на темноту, равным образом разборчиво полез вперед, светя фонариком. Пятки его скрылись. Отцы ждали. Из пещеры донесся громозвучный вопль:

– У-у-ы-ы!… Скелеты, скелеты!…

Отцы по мнению одному полезли следом следовать Барминым. Последним обреченно уполз Тютин, кой пизда сим протяжно равным образом прощально смотрел получи и распишись небо.

Служкин постоял немного, развернулся да езжай обратно. Вокруг него на полутонах густели вечерние краски. В них что бы добавили сверху небольшую толику больше, нежели нужно, синевы. Серая, оснеженная нунатак стала сизой. Перелески слились во зубчатые полосы. Солнце изо красного сделалось лиловым. В ядовито-синем, противоположно озаренном небе проступила зеленая луна.

Служкин вернулся ко вагончику равным образом занялся хозяйством. Он нарубил во «спальню» лапника равно распотрошил рюкзаки. В сам соответственно себе пеленг спирт составил припасы: мешочек со своей кашей, торт Овечкина, чайничанье равным образом очки Деменева, ватрушки Бармина, выпечные изделия Чебыкина равным образом отлично тютинских банок тушенки. Бутылки от водкой Служкин сунул на сугроб. Расщепив ящик, дьявол развел костер, набил снегом да подвесил котелки, сел предварительно огнем равным образом стал дохлебывать изо термоса раскалённый кофе.

Отцы вернулись часа сквозь полтора. Из лощин поднимался багровый дым, да прадеды вышли с него в качестве кого черти изо преисподней – черные ото грязи да копоти, закапанные парафином свечей.

– Зыкая пещера! – восхищенно сказал Служкину Чебыкин.

– Здоровенная, в духе малограмотный знаю что, – добавил Овечкин.

– Еле противоположно выбрались, – поделился Тютин.

Отцы столпились у костра, протягивая для огню ладони.

– А идеже кофе? Горячего хочу! – Чебыкин поискал глазами термос.

– Выпил ваш покорный слуга кофе, – сознался Служкин.

– Вы такая сволочь, Викта Сергеевич…

– А я без дальних слов со вами водки дерябнем, – возразил Служкин, составляя кружки равным образом отвинчивая от бутылки колпачок. – А попозже ваш брат пошуршите во усть-ижора вслед за дровами. И поскорее, резину безграмотный тяните.

Отцы заныли, однако разобрали кружки, чокнулись равно выпили. Потом, охая, выбрались изо вагончика равно побрели объединение рельсам на сторону заброшенного поселка. Скоро они скрылись следовать поворотом, а Служкин остался находиться в ящике прежде маленьким костерком. Он курил, тихо замахивал водку равным образом глядел сообразно сторонам.

А освещение разгорелся всеми красками, зачем остались далеко не израсходованными следовать лежащий год. Угольно-красное, дымное феб висело по-над горизонтом. Небо отцветало спектром: лимонно-желтая узкая место заката анданте переходила во неземную, изумрудную зелень, которая во зените менялась держи мощную, яркую, насыщенную синеву. И для востоку сосредотачивание этой синевы возрастала предварительно глубокой черноты, на которой загорелись звезды, можно представить с неимоверного давления на ней начался движение кристаллизации.

Земля но отражала поднебесье наоборот: возьми западе черный, обгорелый море неровными зубцами вгрызался на смотрит букой круг светила, а почти сводом тьмы получи и распишись востоке пан мерцал якобы голубой, прокомментированный внутри айсберг. Снега стали зеркальными да кровопролитно полыхали.

Но самым загадочным было бесшумное движение, охватившее мир. Грузно равно утомленно погружалось солнце. Удлиняясь, чудовищно ползли тени, ощупывая прежде собою отвали равно змеино ныряя во плиссировка лощин. Сверху катился приток мрака, отмывая по сию пору новые да новые огни. Багровый дым, клубясь, устремился вдогон вслед солнцем мимо насыпи, равным образом казалось, сколько вагончик как и поехал бог весть куда по-под установка земного шара, увозя Служкина, склонившегося надо огнем.

Отцы вернулись изо звездной темноты из огромными охапками досок, выломанных изо заборов брошенного поселка. Костер одна ножонка здесь разгорелся, да деды расселись вокруг. Их лица, по-своему освещенные снизу, сделались похожими. Быстро закипел чаевничание равным образом оживилась каша. Она родилась изо горсти высохший гречки, что Венера с пены. Под крышкой котла симпатия возилась, устраиваясь поудобнее, да однако охала, жаловалась, отчего-то бурчала себя по-под вывеска – симпатия была юница нервная равным образом впечатлительная.

– Да-а, Викторка Сергеевич, – протянул Чебыкин, облизывая ложку. – У нас такого Нового возраст сызнова далеко не было…

– Так Новый година наталкиваться на сто однова лучше, нежели дома, – заметил Овечкин. – Наши-то, наверное, едва-едва с родителей смылись, не долго думая нажрутся где-нибудь на подъезде, согласен равно сполна праздник.

– Вы Новый годочек отдельный однова беспричинно встречаете?

– Нет, на главный раз, – ответил Служкин.

– Что? Вы тогда во центральный раз?! – поразился Тютин.

– В Новый годик впервые. А нетрудно где-то аз многогрешный тогда сто однажды бывал.

– Здесь зыко, – согласился Чебыкин. – И ваш покорнейший слуга бы семо как например каждую неделю ходил.

– Я адски люблю грясти получай Шихан, – признался Служкин. – И безграмотный за пещеры, а просто-напросто так, про общей сложности этого… – Служкин неконкретно махнул рукой. – В девятом классе моя особа пусть даже логаэд ради сие сочинил…

– Прочитайте, – тута но предложили отцы.

– Так все же сие лиричный стих, безвыгодный «Поляки»…

– Ну да что. Нам соответственно фиг.

– Как хотите, – сказал Служкин.


Снежная, таежная ям Валёжная.
Тихо-неприметная, сонно-предрассветная.
Небеса зеркальные, а сооружение хрустальные.
Из снегов серебряных
Подымалось с расстановкой
От мороза вино
Солнце надо тайгой.
Снегопады белые,
Что но ваша милость наделали?
Мне тащиться накануне полночи
В тишине такой.
Над землею снежною невежество безбрежная.
Тонкий месяцочек светится, а надо ним Медведица.
Синевой охвачена, ветром разлохмачена.
Станция Валёжная,
Ты судьбина дорожная:
Приезжаешь – радуйся,
Уезжаешь – плачь.
Скоро трамвай тронется,
Взмоет ветра конница,
И по-над косогорами
Понесется вскачь.

Отцы слушали по-особенному серьезные.

– А вы, оказывается, победитель Сергеевич, талант, – предупредительно сообщил Чебыкин.

– Бог не без; тобой, – отрекся Служкин. – В этом стихе блистает своим отсутствием ни плошки особенного. Хороший неахтительный стих. Я люблю его, благодаря чего аюшки? возлюбленный без затей равным образом искренний. А хорошие стишонки может выводить все эквивалентно какой человек, искусный самодержавный язык. Нет, отцы, автор неграмотный талант. Просто мы – творческая личность.

– Наверное, отчего вам равным образом ходите на походы, – есть следствие Бармин.

– Эх, блин, беспричинно во поездка захотелось… – вздохнул Чебыкин. – Виктуся Сергеевич, ваша милость еще придумали, пупок развяжется да мы из тобой пойдем?

– Отстаньте ото меня, сызнова сто полет вплоть до весны. Сами покамест много единожды передумаете, а меня поуже лишь затеребили…

– Нет, ваш покорнейший слуга далеко не передумаю, – пообещал Тютин.

– А насчет тебя, Тютин, может быть, автор этих строк непосредственно передумаю. Уж хоть головой об стену бейся твоя милость гнобить горазд.

– Я безвыгодный ною! – воскликнул Тютин. – Я прямо индивидуальность такой! Тоже творческий! Ну да предусмотрительный!

– И все-таки, Витюха Сергеевич, – невыгодный отставал Чебыкин, – куда?

– Есть хорошая речка, – сдавшись, рассказал Служкин. – Называется Ледяная. Первая группа сложности не без; одним порогом четвертой категории. Вот получи и распишись Ледяную да пойдем.

Дощатые стены вагончика, озаренные качающимся костром, создавали ощущеньице уюта равно защищенности. Только во углах, колеблясь, дрожала тенёта мрака. Служкин поглядел получи часы, включил бункер да сдвинул шкалу настройки, в надежде ни одна дочь решетка безвыгодный отвлекла отцов через его речи.

– Отцы, – сказал Служкин. – До Нового лета остается полчаса. Прошедший годочек был разнообразный – блестящий равно плохой, безнадежный да легкий. Давайте во оставшееся момент помолчим да вспомним то, аюшки? далее отнюдь не будем сделано вспоминать, дай тебе забраться на грядущее лишенный чего лишнего багажа.

Отцы замолчали, задумчиво глядючи во огонь. Молчал равно Служкин. Стояла новогодняя Никс из открытыми, всепонимающими глазами – загадка посредь северных снегов. Это было промежуток времени негатива, когда-никогда белая головка суша светлее, хлеще равным образом в большинстве случаев черного неба. Приемник свистел, шипел, булькал, будто торопился отметить людям хоть сколько-нибудь важное, нужное. Земля летела чрез таинственные радиопояса вселенной, да свежесть мироздания лизал ее круглые бока. Тонкие копья вечной тишины хрустальными остриями глядели во далекое, пестро заиндевевшее небо. Искры бежали в области невидимым дугам меридианов по-над головой, а по причине горизонта тянулся бесшумный рында качающихся полюсов. Дым через костра сливался из Млечным Путем, равным образом казалось, аюшки? кострище дымит звездами.

– Время, – сказал Служкин равным образом опять-таки шевельнул шкалу настройки.

Гулкая отдых на динамике замаялась, заныла, равно внезапно как бы галька во бочаг ахнул главный пощёчина колокола. Следом из-за ним перезвоном рассыпались некоторые люди колокола, можно представить согласно ступенькам, подскакивая, покатилось ведро. Вслед после последним звуком жуткое молчанка стянуло нерв во узел, равным образом вот, каясь, чугунным лбом на ледяную плиту врезался первенствующий металлофон равным образом начал бахать поклоны так, что такое? шевельнулись волосы, равным образом на каждого получается слишком его нечеловеческой мукой. Служкин встал, да предшествующие поколения поднялись бери ноги. Губы подрагивали, отсчитывая удары.

Дюжина.

– С Новым годом, – сказал Служкин.

– С новым счастьем, – не согласно отозвались отцы, сдвигая кружки.

И побрякивание сих кружек было трогательным провинциальным отголоском державного грома кремлевских курантов.

Фотография вместе с ошибкой

Служкин зашел вслед за Татой на садик, а ее сейчас забрала Надя. В раздевалке середи прочих мам да детей Лена Анфимова одевала Андрюшу.

– С наступившим, Лен, – сказал Служкин. – Привет, Андрюха.

По инерции дьявол заглянул на шкафчик Таты равно увидел в верхней полочке ненормальный на газету пакет. Видимо, его забыла Надя. Служкин взял его равным образом развернул. В пакете лежали три цветных фотографии из новогоднего утренника. Тата стояла по-под в елочку из большим медведем на руках. Елка была украшена разнокалиберными шарами да большими звездами с фольги, однако сверх гирлянд, мишуры, дождика – казенная, неживая, безуспешно погубленная елка. Медведя Служкин видел равно раньше. Медведь сидел во группе бери верхушке стеллажа. Играть от ним невыгодный разрешалось, со ним позволительно было всего лишь фотографироваться. Тата западло прижимала ко себя медведя, можно подумать бы отпрянувшего ото нее, равно пугливо глядела на объектив. На ней было надето незнакомое, мешковатое убор Снежинки, которое целиком и полностью невыгодный смотрелось из красными туфельками равным образом бантом.

Служкин протяжно рассматривал фотографию, позже подошел для Андрюше равно присел. Лена на сие срок натягивала Андрюше валенок.

– Андрюха, а чье сие гардероб получи Татке? – спросил Служкин.

– Это Машки Шветловой.

– А вследствие чего Тате надели сие платье?

– Вошпитательница шкажала, што у нее коштом плохой.

Служкин вышел возьми паперть садика равно закурил. Был вечер. Небо ради домами растроганно розовело, да во нем висела зеленоватая, в качестве кого незрелое яблоко, луна. Детские домики, горки равным образом веранды получи площадках промежду высоких сугробов казались уютным, заповедным городом гномов. Вдали на сизой мгле насыщенно багровел рубинчик светофора.

Сзади держи крылечко вышли Андрюша да Лена, волочившая санки.

– Ты что, Витя, расстроился? – заметила Лена, вынула с кармана его пуховика фотографии равно посмотрела снова. – Платье, конечно. Плохо сидит – велико… – чисто оправдываясь, сказала Лена.

Служкин пожал плечами равно волей-неволей пояснил:

– Тата на красном костюме хотела присутствовать бери утреннике, а безвыгодный во платье.

– Ну сие а глупость – костюмчик… – примирительно сказала Лена.

– Мелочь, – согласился Служкин. – Но то есть мелочи глубже общей сложности задевают. Так слыхать ранее со всех сторон корой зарос, да снег в голову – бац… По такого склада мелочи равно чувствуешь, зачем голышка твой – сие в качестве кого дух безо оболочки. Просто, Лен, ошпаривает осознание того, на правах наше будущее беззащитны да во ведь а минута – такая несправедливость! – уж отдельные с нас существа…

– Они со самого начатки с нас отдельные, – понуро улыбнулась Лена. – Андрюша, садись на санки… Если бы ты, Витя, непосредственно родил ну да возился со ребенком, убирал, кормил, пеленки стирал, так малограмотный расстраивался бы беспричинно сообразно мелочам, уймись относился.

– Я возился, стирал, – холодно ответил Служкин.

– Все-таки рдяный костюмчик – отнюдь не интересах Нового года. – Лена приятно коснулась рычаги Служкина. – Надо было, Витя, подвязать ей белое платье. Мало ли аюшки? ей хотелось. Балуешь твоя милость ее.

– Да ваш покорный слуга невыгодный балую… У меня чувствование страшной вины предварительно ней…

– Какой вины, твоя милость чего?

– Ну наравне какой?… Папаша моя особа никудышный, семьи хорошенечко нет… Если Тата без дальних слов семейной любви невыгодный увидит, симпатия на будущем себя всю судьбу покривит. А однако мои связи из Надей исключительно равно держатся сверху том, ась? у нас дочь. Вырастет Тата да поймет, что-то по причине нее у родителей бытье далеко не во ту сторону пошла, – равно вона ей бросьте пробывать от этой виной, во которой она-то равным образом невыгодный виновата? Каково ей будет, неравно возлюбленная поймет, аюшки? родилась нежданная, нежеланная, сообразно залету, в области нашей ошибке? Что симпатия что касается нас воображать хорошенького понемножку да насчёт себя самой?… Извини, Лен, зачем автор тебе целое сие говорю. Ты все же поймешь меня, да? Ведь число твоей свадьбы да день-деньской рождения Андрюши нелегко сопоставить…

Лена несладко молчала. Она была одета во длинную недорогую шубу, на валенки, нате руках – расшитые бисером рукавички. В овале теплого толстого капора ее лицо, крохотку румяное с мороза, казалось иконописным ликом, да совершенно в равной степени оставалось живым – тонким, красивым, усталым русским лицом. Андрюша возился на санках, усаживаясь поудобнее.

– А тебе, Витя, никак не желательно бы пофигарить весь сначала? – слабо сразу спросила Лена.

Служкин помолчал.

– Этот дилемма запрещено задавать, – сказал он. – И воображать об этом также нельзя. Желать сделать первые шаги всё-таки поначалу – сие вожделеть исчезновения нашим детям.

– Ну… невыгодный детям… ежели и бы ошибки исправить…

– Мы вовеки неграмотный ошибаемся, неравно рассчитываем получи и распишись человеческое свинство, – сказал Служкин. – Ошибаемся, всего лишь нет-нет да и рассчитываем в порядочность. Что как видим «исправить домашние ошибки»? Изжить на себя веру во людей?… Самые старшие наши ошибки – сие самые старшие наши победы.

– Ты век думал на таких широких масштабах… – усмехнулась Лена.

– Наоборот, – возразил Служкин. – Я думаю во самом узком масштабе – только лишь человек. Я, Лена, стараюсь не далеким ото кой мысли только относительно том, зачем рядом, – во вкусе получается, конечно.

– Наверное, твоя милость прав, – кивнула Лена. – Я в свой черед чувствую, зачем сие плохо – от случая к случаю желаешь вернуться обратно… И по сию пору в одинаковой мере когда адски так и подмывает похерачить весь сначала.

«Эти ставни никак не против»

С утра отключили воду – всю: значит, потребно было исходить получи ключик. Неумытый равно раздраженный, Служкин напялил перина равным образом ласты равным образом потопал на подвал, во кладовку. Канистру возлюбленный сделал сразу, а во поисках крышки ото нее пришлось повернуть другой стороной сполна барахло – мешки со старыми игрушками, связки макулатуры, узлы тряпья, руки досок равно фанеры, обломки лыж, какие-то чайники, коробки, пыльные бутылки, хоккейные каски, велосипедные рамы, рваные раскладушки да не вдаваясь в подробности бог ведает пользу кого почему хранящиеся шмотки по-видимому половинки корпуса ото стиральной механизмы либо — либо упаковки минерального удобрения.

Пока Служкин рылся, хлопнула калитка подвала, чьи-то закорки шаркнули соответственно стене, равным образом во дверях кладовки появился багровый с натуги Будкин, приволокший банан пластмассовых ящика от банками.

– Здорово, Витус, – пропыхтел он. – За водою собрался?…

– За дерьмом, – безрадостно ответил Служкин равным образом сел на санки покурить.

Будкин опустил ящики бери верстачок равно захехекал.

– Слушай, а допускается ваш покорный слуга их у тебя поставлю? – спросил он.

– Ставь, – апатично кивнул Служкин. – А не без; нежели они?

– С дерьмом, – сказал Будкин да сел держи канистру.

Служкин достал с ящика длинную банку равным образом повертел прежде глазами.

– Слива на крепленом вине, – прочел он. – Попробуем?

– Это но возьми продажу… – замялся Будкин.

– Продашь, финансы выручишь – всё-таки равняется пропьешь.

Будкин нерадостно хехекнул, подумал, взял со верстака стамеску равно пробил во банке двум дырки. Банку дьявол протянул Служкину, а себя достал вторую равным образом открыл подобным а образом. Они начали пробовать.

– Чего давнёшенько во месяцы невыгодный заходил? – спросил Служкин.

– Дела, – смутно ответил Будкин равным образом закурил.

– Брехать – никак не кувалдой махать… Из-за Нади?

– Н-ну… – сознался Будкин. – Достала возлюбленная меня.

– Мне-то почему врешь? – Служкин приложился ко банке. – Я-то вижу.

– Чего твоя милость видишь?

– Что влюбилась симпатия на тебя.

Будкин ни плошки отнюдь не говорил, свирепо дымя сигаретой.

– Ну, продолжай, – подтолкнул его Служкин.

Будкин зажег вторую сигарету с первой, хехекнул, помолчал да вдруг сжато равно безапелляционно сказал:

– Да.

– И что, крепко? – усмехнулся Служкин.

– Крепко, – кивнул Будкин. – Ты но знаешь, Витус, со мной такого в жизни не никак не бывало, а сразу случилось… Ну, автор равным образом решил храниться подальше. А зачем делать-то? Посоветуй. Ты но после этого командир.

– Командир пропил мундир… Кому советовать-то? Тебе? Так на сих делах ваш покорный слуга пред тобой не мудрствуя лукаво щенок. Вам самим отгадывать надо, а безвыгодный выступать на Штирлица от Мюллером, наравне дети малым.

– Ну тогда, блин, держи ее возьми цепи! – рявкнул Будкин. – А из-за себя моя особа ручаюсь!

– Я неграмотный умею! – Служкин развел руками из банкой равным образом сигаретой.

– Что но ты, презентуешь ми ее? – растерялся Будкин.

– Она ми никак не принадлежит. Я ее свободы невыгодный умаляю.

Будкин допил банку, повертел во руках равно бросил во ведро.

– Нет, моя персона приближенно неграмотный могу, – подвел возлюбленный итог. – Друг все-таки…

– Вот как! – крякнул Служкин да как и допил банку. – Ехали-ехали, ага никуда невыгодный приехали. Ты для того себя реши, а после меня безграмотный боись. Я-то ни плошки отнюдь не теряю, у меня блистает своим отсутствием ничего. А Наде ваш покорнейший слуга счастья желаю, ваш покорнейший слуга накануне ней виноват. Если литоринх ей такое благодать выпадает – пускай хорош такое.

– Как-то исступленно всё-таки это, Витус… – Будкин обеими руками стал скрести голову. – Душа разрывается… Да да безграмотный верю автор тебе…

– Ну, хочешь, пойдем ко тебе, мы позвоню Наде равно скажу, ась? твоя милость ее любишь? – предложил Служкин. – Тогда твоя милость поверишь, сколько ваш покорный слуга зла отнюдь не держу? Сидишь туточки мрачнее привозной кучи…

– Пойдем, – убито согласился Будкин.

Они заперли подвальчик равно айда для Будкину. Не разуваясь, ввалились во комнату. Будкин набрал закидон равным образом протянул Служкину трубку.

– Алло? – произнесла Надя.

– Надя, сие я, – сказал Служкин. – Мы здесь вместе с Будкиным неплохо поговорили, да моя особа повинен тебе сказать, в чем дело? симпатия тебя любит.

– Вы что, пьяные? – зло спросила Надя.

– А что, тебя предаваться чему всего спьяну можно?

– Передай ему, который некто козел! – крикнула Надя равным образом бросила трубку.

Будкин стоял равно глядел получай Служкина собачьими глазами.

– Она дала понять, аюшки? адски рада, – пояснил Служкин, опуская трубку получай рычаг. Он на короткое время застыл, смотря неизвестно куда на пустоту. – Старая автор сдобная сводня, – сказал он. – Витюля Сергеевич Случкин… Пойдем наоборот во подвал, вмажем до сей времени соответственно банке, а далее получи ключик слетаем – тебе во всяком случае также вплавь запастись надо?

Через час, красные, расхристанные, они вывалились с подвала, волоком после лицом до ступенькам санки. В санках громоздились двум канистры – пышнотелая пластиковая Служкина равным образом тощая алюминиевая Будкина. Канистры чем-то напоминали опальных боярыню Морозову равным образом протопопа Аввакума. У дверей подъезда, расстелив объединение снегу махровый хвост, сидел Пуджик равно смотрел для Служкина спокойными, на правах копейки, желтыми глазами. Пока Будкин, прикрывшись воротником, закуривал, Служкин, почти что встав в четвереньки, гладил кота равно бормотал:

– Не трусь, старослужащий ребенка безграмотный обидит…

Взявшись лещадь локоть, в качестве кого супружеская пара, Служкин да Будкин безапелляционно двинулись вперед, а раком санки оставляли излучистый последствие нате заметенном тротуаре.

– Споем? – предложил Будкин, эпизодически они проходили мимо школы.

– Какое петь! Я же, блин, в хрен, педагог! – осадил его Служкин.

На позвоночнике скелета теплицы сидели Чебыкин равно Градусов.

– Викта Сергеич! Здрасте! – заорал Чебыкин.

– Здрасте… – Служкин прохладно махнул рукой.

– Вы много пошли?

– В общедоступный дом, – ляпнул Служкин.

Чебыкин равно Градусов превратились во изваяния так сказать химер собора Парижской Богоматери, а позже восхищенно заржали.

– Географ глобус пропил! – торжествующе завопил Градусов.

– Это Градусов, знакомься, – сказал Служкин Будкину.

– Пойдем ему во разрез дадим, – предложил Будкин.

– Да фиг из ним…

Будкин совершенно непропорционально оглянулся равным образом бдительно всмотрелся на Градусова.

– Вот твоя милость какой, полуночный олень… – пробормотал он.

Они пересекли Новые Речники, пересекли Старые Речники да выбрались сверху отлогий бечевник затона.

– Эти ставни напро-о-отив!… – восхищенно пел пить Будкин.

– Эти глазищи неграмотный про-о-отив!… – с восторгом пел бражник Служкин.

По тропинке, ведущей ко ключику, на обе стороны двигались многочисленные фигурки из санками равно бидонами.

– Блин, нежелание на очередюге дрогнуть получи таком ветродуе!… – поежился Служкин. – Давай полегче во санках из вершина мира покатаемся?

Будкин посмотрел вниз, себя подо ноги, да хехекнул. Они выбросили канистры на сугробина равно с глазу получи и распишись глаз взгромоздились нате санки, с горем пополам уместившись. Отталкиваясь руками, они, во вкусе паук, подползли ко обрыву, качнулись равно канули вниз. Свистнул ветер, сдвинув шапки возьми затылок. На убитом склоне санки за короткое время развили сверхзвуковую скорость. Корявая береза, росшая в середине склона, шатко шагнула вправо, в левую сторону да остановилась торчмя сверху пути, мешковато расставив циркули равно растопырив тысячу кривых рук.

– Катапультируемся! – взвыл Будкин.

Они гуртом повалились набок, покатились на одной ноге да вопящим комом шлепнулись об ствол. Служкин осипло захохотал.

– Это был главный освобождение во макрокосмос человека кроме скафандра! – сказал спирт Будкину, каковой на честном слове отклеился с его спины равно черепашьим ходом пополз наверх, ко желтому небу. Он охал равным образом потирал поясницу.

– Ну что, повторим? – лихо спросил Служкин Будкина, если равно самовластно поднялся бери обрыв.

Будкин сидел во сугробе, держал на зубах перчатку да пальцем протирал брегет получи запястье.

– Не-е… – помотал спирт головой. – Мне хватит…

– Да ла-адно! – Служкин кзади подхватил его перед мышки равно под силком воткнул назад во санки. Деловито плюхнувшись ему держи колени, Служкин дернулся во всем телом, равно санки скользнули лещадь уклон.

Они промчались до крутояру так, что такое? береза, промелькнув мимо, только лишь рявкнула. Масса санок отлилась на такую инерцию, ась? они вместе с разгона вылетели сверху камский льдом равно врылись носом. Тесно сцепившихся Будкина равным образом Служкина единым веточка унесло на первых порах получай задах, они прорыли широкую борозду да остановились, увязнув по части лоно во снегу.

Они взбирались инверсно наверх, ногтями отцарапывая со штанов ледяную корку.

– Ну выкладывай снова разик поглиссируем… – ныл Служкин. – Ну последний… Бог троицу любит…

– Глиссируй один, – негодующе отрезал Будкин.

Вздохнув, Служкин натянул шапку поглубже, оседлал санки безраздельно равно кинулся вниз. Его глиссада вильнула изо стороны во сторону, выпрямилась равно нацелилась во березу.

– Виту-у-ус!… – отчаянно завопил Будкин.

Но было поздно. Санки, в духе снаряд, врезались на комель. Служкина поставило во ненарушимый рост, шмякнуло об штамб равным образом отбросило. Он пластом хлопнулся во сугробище равно остался неподвижен.

Будкин постоял, подергиваясь ото ужаса да холода, и, малограмотный выдержав, неловко, наравне каменная баба путем плетень, полез вниз. Он добрался давно Служкина да потолкал его во бок.

– Витус, твоя милость жив?… – остолбенело спросил он.

Служкин повернул для нему красное, мокрое рыло из испуганными глазами равно растерянно пробормотал:

– У меня на ноге отчего-то хрустнуло…

– Где? – забеспокоился Будкин равным образом пощупал его ногу.

– Уй-я-а!… – взвыл Служкин.

– П-переломчик… – заикаясь, произнес Будкин.

Служкин перевел буйный взор бери свою ногу.

– Не через силу ли счета чтобы одного человека? – спросил он.

Посетители

На тех но санках Будкин отвез Служкина во больницу, равно затем ему наложили гипс. С тех пор Служкин сидел дома, а на школе началась третья четверть.

Проснувшись, как бы обычно, впоследствии обеда, Служкин на мятой майке равным образом драном трико, босиком, небритый, непричесанный, валялся нате диване да с скуки пихал костылем на утроба Пуджика, развалившегося в полу. В прихожей затрещал звонок. Служкин вскочил, подтянул бермуды равным образом прытко попрыгал открывать. За дверью стояли занесенные снегом Марианна Большакова да Люся Митрофанова. Служкин обомлел.

– Витюля Сергеевич, нас Заля Борисовна прислала! – затараторила Люська. – Она просила узнать, выйдете ли вам держи работу на феврале!…

– Нет, – сказал Служкин равным образом точно по мановению волшебного жезла спохватился: – Да ась? а сие я!… Вы заходите, девочки, немедленно!… – Обретая напор, дьявол взял Машу следовать подстепок шубки. – Заходите!… Это ваш покорный слуга растерялся – ведь далеко не было ни шиша, в таком случае луку мешок… Митрофанова, залетай!

Марина вошла неуверенно, нехотя, а Люська увлекательно озиралась.

– Раздевайтесь, будем думаю пить, – объявил Служкин.

Марина хотела возразить, а возлюбленный закричал: – Нет-нет! Вода дырочку найдет! – И юрко упрыгал получай костылях на кухню.

Девочки вошли на кухню, стесненно оправляя кофточки равно юбки. Люська за Машиного плеча зыркала до сторонам, вертя головой.

– Вранье для третьей парте написано, почто у меня получай кухне месяцеслов из лесбиянками висит, – сказал ей Служкин. – Рассаживайтесь.

Он некстати поднял чайник, опершись держи костылек всей тяжестью.

– Давайте мы вы помогу, – шепотом сказала Мария и, безграмотный глядючи получи Служкина, обеими руками перехватила у него чайник.

– И далеко не читала я, что такое? с годами написано возьми третьей парте! – возмутилась Люська, усаживаясь. – Больно полагается еще…

Служкин облегченно свалился получи табуретку, вытянул ногу на гипсовом сапоге равно костылем малозаметно задвинул вслед за холодильник стоящую возьми полу пустую банку из-под сливы на крепленом вине. Страдая, некто малость раз в год по обещанию навещал подполье равным образом проделал во алкогольно-финансовых планах Будкина внушительные прорехи.

– Вы извините меня после выше- обличье затрапезный, – вспомнил он.

– Ерунда, – улыбнулась Маша, в свою очередь присаживаясь вслед стол.

– Ну, что-нибудь после этого во школе новенького? Рассказывайте, – велел Служкин.

Мария задумалась равно пожала плечами.

– Пока вас болели, ваш комплект обокрали! – выпалила Люська равным образом уставилась сверху Служкина так, так сказать со ним через сего известия долженствует был свершиться паралич.

– Что сперли? – поинтересовался Служкин.

– Глобус!

Служкин покачнулся, прижал ладоши для сердцу, закрыл глазищи равно тихомолком спросил:

– А карту Мадагаскара? А двойник Лаперуза? А жемчужину моей коллекции – обрубок подлинного полевого шпата?

– Не-ет, – смущенно сказала Люська.

– Ну, позднее ладно, – ожив, бегло успокоился Служкин.

– Виктуся Сергеевич, – с величайшими предосторожностями спросила Маша, – а по образу ваш брат ногу сломали?

– Градусов говорит, сколько ваша сестра блуждающий не без; берега упали, – добавила Люська. Она пилка чаевничание с блюдца, поднимая его ко губам да дуя.

– Поклеп это, – отрекся Служкин. – Просто автор ключи на родине забыл.

– Ну равно что?

– Как что? Дверь заперта, а влезть надо. Ну, моя особа вспомнил неискушённость во Шао-Лине, решил портун ногой выбить. Разбежался, прыгнул, ну да силы отнюдь не рассчитал. Дверь высадил, пролетел путем всю квартиру, проломил стену да рухнул по течению не без; четвертого этажа. Нога пополам.

Люська обожглась чаем.

– Врете ваш брат все, – вместе с досадой сказала она, вытирая губы. – Непонятно даже, как бы вы, такой, учителем стали…

– А пишущий эти строки да далеко не учитель, – пожал плечами Служкин.

– А кто такой вам сообразно образованию?

– Сложно объяснить. Вообще-то ваш покорнейший слуга окончил Подводно-партизанскую академию сообразно специальности «сатураторщик», же документ вона защищал в области теме «Педагогические проблемы дутья во маленькие отверстия».

Люська проглотила это, безвыгодный моргнув глазом. Марианна опустила голову равно покусывала губы, ушки ее покраснели.

– Как а вам географию-то бить попали? – удивилась Люська.

– Это инцидент романтическая… – вздохнул Служкин.

– Расскажите, – предложила Люська. – Вы страх до чего рассказываете.

– Язык Златоуста, ага мыслей негусто… – Служкин поскреб затылок. – Ну-у, у одного мой друга меньшой брательник учится во вашей параллели. Как-то ваш покорнейший слуга рассматривал у него школьные фотографии равно увидел одну девочку. Тут но влюбился, конечно. Познакомиться – стесняюсь. Решил расположиться во ее род учителем. Все меня отговаривали: мол, девчонка стремная, последнего разбора, – а аз многогрешный уперся. Пришел на вашу школу, спрашиваю: какие учителя во девятые классы требуются? Мне отвечают: в географию. Так пишущий эти строки да стал географом.

– А кто такой та девушка? – из подозрением спросила Люська.

– Ты.

– Так да знала. – Люська фыркнула.

– Нам, наверное, пора… – приятно да смущенно предположила Маша.

– Куда? – испугавшись, спохватился Служкин. – Ну, пойдемте, например, на комнату, покажу вы чего-нибудь интересное…

– А у вы таксофон есть? – спросила Люська, вытаращив глаза.

Они переместились во комнату, идеже Служкин усадил девочек получи диван. Люська приёмом поставила себя сверху колени телефонный устройство и, прижав плечом ко уху трубку, принялась амором свивать диск.

– А покажите свою жену, – трусливо попросила Маша.

Служкин подумал да вытащил изо шкафа тяжеленный женатый альбом. С ним во руках возлюбленный плюхнулся держи канцелярия рядом от Машей.

– Алло, Ленка? – заорала Люська. – Знаешь, чей моя особа звоню?…

– Вообще-то семейные альбомы однообразны… – Служкин начал без участия интереса переворачивать толстые страницы. – Невеста изо сдобного теста, нереченный – получай свободе псих… Регистрация, цветы, кольца, тещин иудин поцелуй, прочий фигня… Ну, пьянка, естественно, застолица на правах на промежуток застоя… Свидетели наставляют во добродетели… Тамада по-над столами реет… Короче, по сию пору во вкусе надо. А дальше свадебное путешествие: невеста чета на туче дыма равно пара… Тут окно – бац! – равным образом голопуз родился. Голыш нет слов всех видах, мать жены сюсюкает, юношество родители… В общем, взглядывать нечего.

– Ну покажите домашние студенческие фотографии, – предложила Маша. – Времен Подводно-партизанской академии.

– Танька, ты? – орунья на сие период Люська. – А моя особа через Виктора Сергеича звоню!… Он ногу сломал!… С Машкой!…

Служкин достал второй сольник равным образом начал изъявлять некоторые фотографии – маленькие, черно-белые, мутные. Он указывал пальцем получай незнакомые Маше лица – молодые, смеющиеся – равным образом рассказывал насчет друзей, оживляясь равным образом улыбаясь воспоминаниям, а Марианна безответно вглядывалась во снимки, немножечко нагибаясь надо альбомом равным образом сдувая из зенки падающую челку.

– Что-то, Витя Сергеевич, ваша милость со всеми своими друзьями расстались, – напоследок расчетливо заметила Маша.

– Ну да, – подумав, согласился Служкин равно закрыл альбом. – Видишь ли, Маша… По-моему, нужно меняться, дай тебе заделаться человеком, да нужно бытовать неизменным, с тем держаться им. Я смотри каким был тогда, на университете, таким равным образом остался сейчас… А друзья… Друзья переменились – совместно со временем, с от обстоятельствами… Одни бизнесом занялись, прочие – спились. Кое-кто на столицу подался, а отдельный – пусть даже вслед за океан. А моя особа по прошествии университета к себе поехал. В Пермь, на глухую провинцию, получи самый окраина географии. Ведь совершенно да мы со тобой хоть сколько-нибудь ищем, равно совершенно как бы находим.

– А ваш брат нашли здесь, зачем искали?

– Видишь ли, Маша, на нежели парадокс… Находишь лишь только тогда, при случае неграмотный знаешь, зачем ищешь. А понимаешь, аюшки? нашел, чаще всего делов только лишь тогда, в отдельных случаях уж потерял.

Факты равно выводы

Тата капелька простыла равно сидела дома. Служкин получи и распишись кухне занимался четырьмя делами сразу: чистил картошку, жарил рыбу, следил вслед за Пуджиком да принимал посильное касательство во играх Таты. Пуджик задумчиво бродил по мнению краю раковины да делал вид, ась? его интересует только лишь чудесно содержание мусорной банки, а ни получи каплю никак не дискотека от минтаем. В сие промежуток времени на прихожей затрещал звонок.

Ругаясь, Служкин взгромоздился для костыль, сунул Пуджика почти мышку равным образом чтоб моя персона тебя больше не видел открывать. На пороге стояла Сашенька Рунева.

– Витя-а… – со ужасом протянула она, увидев алебастр да костыль.

– Проходи, Сашенька, – велел Служкин равно упрыгал навыворот возьми кухню.

Сашенька вошла на кухню равно пугливо присела у стола.

– А мы с Будкина иду, – смущенно сказала она. – Будкин ми равным образом сообщил, в чем дело? твоя милость ногу сломал, на гипсе лежишь… Как сие случилось?

– Упал, – лаконически ответил Служкин.

– А ваш покорнейший слуга думала, твоя милость хлеще далеко не хочешь смотреть меня не без; тех пор, вроде узнал относительно Колесникова… Не заходишь, невыгодный звонишь…

– Он что, совершенно до этого времени духовитый трубоцвет твоего сердца?

– Когда одиноко, бог хочется, так чтобы взять хоть кто-нибудь рядышком был… – нерадостно пояснила Сашенька. – Я знаю, что такое? возлюбленный дурак… Но возлюбленный завсегда кругом вертится, говорит, который любит, зовет замуж, обещает развестись…

– Это отнюдь не причина, в надежде со ним спать.

– Я стрела-змея да невыгодный знаю, в духе где-то получилось… Сама себя противна… И отнюдь не нужно ми его, а неграмотный могу остановиться…

– Лучше твоя милость его получи и распишись фиг пошли, – посоветовал Служкин.

– У меня безвыгодный выйдет, – беспросветно призналась Сашенька. – Я ранее думала об этом. Да Колесников да невыгодный уйдет. Он уж у меня на правах в родных местах себя чувствует, звонит да говорит, в чем дело? получи банкет приготовить…

– Н-да-а… Ловко твоя милость Будкина кинула.

– Не аферюга моя особа его, в чем дело? ты, Витенька!… – испугалась Саша. – Я его, может быть, ажно резче люблю оттого, который сознаю, что плохо объединение отношению ко нему поступаю… Но аль автор этих строк могла иначе? Ты но своевольно ми советовал ввести любовника, с тем малограмотный мучиться.

– Я но да виноват, – мыкнул Служкин. – Когда пишущий эти строки тебе советовал, Сашенька, дорогая, не обессудь вслед откровенность, автор этих строк имел на виду себя.

– Ви-итя!… – просительно произнесла Сашенька. – Разве у нас могут состоять взаимоотношения лучше, нежели сейчас? Ты выше- самый неоцененный друг!…

Тут на комнате раздался рев, равным образом через малое время Тата вбежала на кухню со куклой. У куклы изо плеч торчали ноги, а за ног были руки.

– Папа! Папа!… – захлебывалась Тата. – Это Будкин за день до сломал!…

– О господи! – воскликнул Служкин, взял куклу, борзо оборвал перепутанные руки-ноги да ввинтил их получи свое место. – На, держи, безвыгодный плачь. Будкин придет – да мы от тобой от ним в таком случае но самое сделаем.

Всхлипывая, Тата исподлобья осмотрела куклу и, успокоенная, пошла на комнату.

– Кстати, – вспомнил Служкин, – а в духе твоя милость у Будкина побывала?

– Можно ваш покорный слуга закурю? – спросила Сашенька, закурила да задумчиво рассказала: – Знаешь, Витя, наравне однова жуть важнецки пообщались… Он меня коньяком угощал, смеялся, хоть пускать далеко не хотел… Но был таковой момент… Как бы сие сказать… Он спросил, равно как у меня картина со Колесниковым, а спросил так, как сие его недовольно интересует, лже- у него самого вкушать кое-что да поважнее… Мне показалось, зачем в самом деле прибытие Колесникова во моей жизни его весть уязвило да спирт сегодня маскируется… Хотя в одно красота время автор этих строк видела его вместе с учительницей изо твоей школы… Как ее?…

– Кира, – угрюмо подсказал Служкин, чистя картофелину.

– Вот, от Кирой видела… И возлюбленный личиной бы хочет во отместку выказать мне, сколько связи из Кирой ему важнее, нежели связи со мной. Что возлюбленный влюбился на нее. Но я-то знаю, что-то некто вздыхать сообразно ком далеко не умеет. Скажи мне, Витя, у Будкина со этой Кирой что-нибудь есть?

– Нету, – ухмыльнулся Служкин. – Хотя возможно, что-то спирт от ней спит.

– Значит, спирт все же думает об мне, крата контия в такой мере выделывается…

– Лучше бы, Сашенька, твоя милость не выделяя частностей неграмотный размышляла об этом, буде у тебя плохо получается, – палатально посоветовал Служкин, серпантином срезая со картофелины шелуху.

– Ну объясни ми тогда! – приблизительно от мольбой потребовала Саша.

– Как аз многогрешный могу отнести за счет тебе, Сашенька, разве твоя милость шиш неграмотный хочешь знать? – вздохнул Служкин. – Я тебе еще тысячу разок предлагал вульгаризировать ситуацию: твоя милость люби меня, а моя особа буду пристраститься тебя, равно безвыездно хорош хорошо.

– Почему а мы безграмотный хочу знать? – невесело сказала Сашенька. – Я хочу! Скажи ми правду – любую, ваш покорный слуга выдержу. Что в дальнейшем у Будкина вместе с Кирой?

Служкин лишь махнул рукой.

– Я безграмотный могу тебе прочитать факты, – начал истомленно иллюстрировать он, – поелику что такое? твоя милость их наперекосяк истолкуешь. Я тебе даю приёмом интерпретация – верное, оттого аюшки? со стороны виднее. Но тебе его малограмотный надо. Тебе нужны факты. Замкнутый круг, Сашенька. Ты во своей душе на правах во комнате безо окон равным образом дверей. Поэтому равно привязанность твоя какая-то бессильная. Ты очнись. Свет невыгодный сходится клиновидный ни держи чем.

Сашенька молчала, потупив голову.

– Н-ну, с-скотина!… – одновременно закричал Служкин.

Пуджик со спокойной совестью сидел во раковине умывальника надо двумя рыбьими хвостами, в качестве кого сокрушитель по-над поверженными вражескими штандартами. Толстый, сытый, немигающий, дьявол ахти напоминал полярную сову.

«В книжка гробу твоя невеста…»

Надя да Будкин ушли кататься возьми лыжах, а Служкин пек блины. Большие блины у него рвались равно комкались, равно возлюбленный пек маленькие блинчики, которые называл «пятаками». Уже целая холм томных «пятаков» лежала на большенный тарелке. По кухне плавал деликатесный изголуба-синий чад. Тата сидела получи полу равно напяливала туфельки об этом и речи быть не может красивой кукле Барби, которая растопырила в табуретке ноги, как бы ножницы. Из подъезда донесся удар лыж по части перилам, равным образом на плита протрезвонили.

– Надя! – закричала Тата, вскочила равным образом бросилась во прихожую.

Первым на квартиру вбежал Пуджик. Потом не без; лыжами вошла Надя – румяная да счастливая, а впоследствии Будкин вместе с бутылкой инструмент во кармане пуховика.

– Ну да, для лыжах они катались, – вместе с сомнением сказал Служкин Будкину. – До ларька равным образом обратно.

– У тебя блины сгорят, – напомнила Надя.

Пока Надя равным образом Будкин переодевались да связывали лыжи, Служкин допек «пятаки» да вылил получай сковородку остатки теста с кастрюли. Получилось черт знает что видать Австралии вместе с Большим Барьерным рифом на придачу.

Яркий до самого изумления заход солнца горел надо Речниками. В синей дымке ото блинов планета его приобретал цитрусовый оттенок. На столе во блюде, закатив глаза, лежали потные, сомлевшие, янтарные «пятаки». В сковородке богато лучилось расплавленное масло. Варенье во вазочке ото невообразимой заедки стало быть хоть лиловым. Чай приобрел густо-багровый, сироповый цвет. Даже крупитчатая сметана стеснительно порозовела. Все расселись кругом стола. Будкин, причмокивая, приёмом схватил единственный «пятак», положил его возьми широкий, на правах лопата, язычище да убрал на рот, равно как во печь. Хмыкнув, спирт приценивающе пошевелил пальцем груду блинчиков.

– Чего таких мелких напек? – спросил он.

– Поварешку праздность итак мыть. Пипеткой воспользовался.

– Не лазь руками, – пресекла Будкина Надя, накладывая блинчики во блюдечко Тате. – Еще безграмотный известно, идеже твоя милость ими ковырялся…

Пуджик, дожидаясь подачки, истомился тянуться посредь ножек стола равно табуреток, точно бы на лесу, прыгнул Наде для колени равно зараз сунул усы во ее тарелку не без; «пятаками».

Надя стукнула его по мнению лбу:

– Брысь! Я тебе под уходом полкило куриных шей скормила!

– Куриные шеи? – задумчиво переспросил Служкин. – У нас на школе на столовке спокон века супчик со куриными шеями. Я диву даюсь, отколь столько шей берется? То ли курицы во вкусе жирафы, так ли многоголовые, в качестве кого Горыныч… А может, нас тама змеями кормят?… Пуджик-то что, совместно со вами возьми лыжах ходил?

– Нет, симпатия накануне подъездом откуда-то с сугроба вылез.

– Не с сугроба, а изо окна подвала, – поправил Надю Будкин.

– В подвале был в состоянии бы равным образом мышей нажраться, – заметил Служкин. – Я слышал, дьявол в осеннее время не без; черным котом с третьего подъезда пластался?

– Было дело, – серьезно подтвердил Будкин.

– То-то пишущий эти строки заметил, ась? годочек обратно целое молодые люди коты черные были, а днесь серые пошли… Твой грех, Пуджик? Ты сегодня во нашем подвале самый крутой?… Видел моя персона третьего дня с окна, наравне некто со своими мужиками во подпол на родине в противовес ходил. Бились, наверное, вместе с местными. – Служкин ногой повалил Пуджика сверху паркет равным образом повозил его соответственно линолеуму туда-сюда.

– Надя, смотри, Пуджик умер!… – испугалась Тата.

– Не, теплый. – Служкин снова-здорово потрогал его ногой.

– Он теплешенький с солнца, – минорно сказал Будкин.

– На, ешь, – смилостивилась Надя равно кинула Пуджику «пятак».

Пуджик мигом ожил да бросился ко подачке.

– Кстати, – одновременно хехекнул Будкин. – Опять незначительно никак не забыл… Летом до этих пор хотел подарить, ага засунул на дессу равно отыскать отнюдь не мог, только лишь быль выкопал… – Он встал, ушел во прихожую равно вытащил изо кармана пуховика кулечек. Из кулечка некто вынул красную детскую панамку да протянул Тате. – На, мелкая, носи. Я ее во Астрахани получай аттракционе выиграл, а куда как симпатия мне?

– Примерь-ка, Тата, – попросила Надя.

Тата авторитетно взяла панамку, расправила, осмотрела, слезла вместе с табуретки да стала просовывать айда во двум старшие дырки с целью косичек.

– Это но панама! – ахнула Надя. – Она нате голову надевается!…

Тата уже крата привязчиво осмотрела панаму равным образом вальяжно возразила:

– Нормальные красные трусы!

Служкин, Будкин да Надя покатились с хохота.

– Слышь, Будкин, – вытирая со губ сметану, сказал Служкин, – ваш покорнейший слуга вспомнил историю насчет трусы, во вкусе твоя милость Колесникова хотел расстрелять…

Будкин блаженно захехекал.

– Что, по-настоящему? – удивилась Надя.

– Еще как бы по-настоящему, – заверил Служкин. – Могу разгласить эту историю, лишь только симпатия длинная в духе собака.

– Валяй, – велел Будкин, а Надя хмыкнула.

– Было сие парение триста назад, – начал Служкин. – Родители наши отправились загорать нате юг, а нас из Будкиным забубенили на первопроходческий лагерь. В общем, они весь круг годик эдак поступали, да наша сестра со Будкиным сейчас привыкли подниматься июльским ни свет ни заря почти звуки горна да в области радары во зубый пасте. Мне тем временем треснуло дюжина лет, а Будкину, соответственно, одиннадцать. Мы были во одном отряде «Чайка», Колесникову но исполнилось четырнадцать, да дьявол угодил во самый старший кордон «Буревестник». И до данный поры желательно добавить, который во те далекие годы Будкин отнюдь не был таким разжиревшим да самодовольным мастодонтом, на правах сейчас, а навыворот – мелким, щуплым тушканчиком из большими да грустными глазами равным образом огулом на кудрях. Еще возлюбленный был аспидски тихим, застенчивым равно задумчивым, а совсем далеко не шумным, наглым равно тупым.

Вожатой во нашем отряде «Чайка» была студентка пединститута в соответствии с имени горькая Николаевна. Девица полет двадцати со комсомольско-панельными склонностями, наравне мы без дальних разговоров понимаю. Ну, ведь поглощать турпоходы, стройотряды, рододендрон получи сопках равно рельсы во тайге, костры после этого всякие, пора-по-бабам возьми гитаре, да безвыездно интересах того, с намерением где-нибудь следовать буреломом ее прищемил весь в поту праздношатающийся во болотниках иначе говоря запачканный геолог со скальным молотком. И дружила наша Мария вместе с физруком, престарелым козлом, кто во придачу ко этому работал и сторожем, конюхом, электриком да весь по всем статьям получай свете. Вот на Марью-то Будкин да влюбился.

Он махом стал членом трех тысяч идиотских кружков, ходил возьми однако заседания совета отряда равно совета дружины, малевал убогие стенгазеты равно позже полдника таскал во столовку, идеже проводились репетиции самодеятельности, к Марьи ее гитару. Из-за сего мы чертовски осерчал нате Марью. Хрена ли? Я собираюсь важным равно интересным делом заняться: ну, там, схипнуть получи и распишись пристань, с намерением раздаться нате речном трамвайчике, alias податься подсматривать во девичий туалет, иначе приходить ради территорию лагеря на метнутый дом, где, по части слухам, во прошлую смену беглые зэки пионера получи и распишись галстуке повесили, – а буква влюбленная тумба бродит ради Марьей, на правах беляшка порох следовать алкоголиком, равным образом никуда со мной безвыгодный хочет.

Конфликт но посредь нами равным образом Колесом начался из того, зачем раз как-то наш брат ждали Марью со какого-то собрания равно ото нечему выделывать качались бери качелях. Тут мимо нас Колесников пылит. Его, видно, старшаки только лишь сколько надрючили, видишь симпатия равным образом решил для нас отыграться. Подруливает да ну-кась куражиться: салабоны, мол, сопляки, шкеты. Сразу, понятно, сбор наросла: ждут, от случая к случаю помахиваться начнем. Я-то что, проницательный человек, сижу, поплевываю, а Будкин завелся. Поспорил возлюбленный со Колесом, кто такой изо них держи качелях «солнышко» прокрутит. Колесо посчитал, почто таким образом возлюбленный по всем статьям покажет, кто такой Чапай, а кто именно белогвардейцы, равным образом никак не знал, дурак, в чем дело? Будкин на этом деле – колоссальный мастер. Скок они что один держи качели равно дайте бездельничать с стороны на сторону. Раскачались полоз наполовину, ажно больше, лишь галстуки пионерские трещат. И здесь у Колеса жопулька выступать начала. Он решил учинить вид, в чем дело? сорвался, а нате самом деле – спрыгнуть. Ну да стартовал. А надлежит пояснить, который во нашу столовку со пристани однако пища физрук возил нате лошади, да сполна воскресенье буква растопка кобыла беспризорная шлялась за лагерю равным образом гадила повсюду. И чисто летел Колесо объединение небу, летел, планировал для земле верно да завяз на куче навоза. Лежит на нем пластом равно дымится, в качестве кого пахтанный «мессершмит».

У нас у всех со смеху малость пупы безвыгодный развязались. Будкин со качелей рухнул. Мария шелковица в паперть вышла да едва-едва отнюдь не родила. Колесников подымается сполна серо-зеленый равным образом плачет с злости. Мария его двумя пальцами следовать плечо взяла, паяльник зажала равным образом повела после круглый армия на баню – а хозяйка ржет, загибается.

После сего Колесо возьми Марью да озлобилось.

Прошло дня два. Сидим наш брат однова не без; Будкиным на палате, во дурака играем. Момент напряженный: Будкин на незаинтересованный однова остается. Значит, вышагивать ему на палату для девочкам да информировать свежую новость, почто дьявол – чухан. А чертог наша получи первом этаже была. Тут на окне Колесников да засветился. «Хочешь, – говорит, – Шуткин, Марьин корень, оборона Марью расскажу что-то? Когда, – говорит, – Марья-то меня во баню водила, за качелей, мылись-то я вместе. И Мария как и голая была, давай торчмя все сверх трусов. И моя особа ее щупал повсюду равно дергал, идеже хотелося. Слово пацана!»

Будкин через таких известий снежнобелый стал, вроде холодильник, равным образом одеревенел. Я говорю: докажи. Колесо точно по мановению волшебного жезла выхватывает какую-то тряпицу равно себя получи и распишись башку напяливает. Мы глядим – так точно чтоб нам сдохнуть! – сие равным образом нечего сказать штаны Марьины ото купальника! «Тогда да снял у нее», – хвалится Колесо. В ведь миг автор сих строк вместе с Будкиным на сих делах, разумеется, далеко не смыслили ни бельмеса. Нам равным образом на голову безвыгодный могло прийти, ась? подобного присутствовать неграмотный может. А шелковица да доказательства налицо: паровая была, семейные трусы вот. Мы вместе с Будкиным молчим. Ну, покривлялось Колесо от трусами сверху макушке – следствие ноль. Будкин уже, почитай, сверху томище свете, а я-то Колесу получи и распишись фиг нужен? Снял Колесо семейные трусы вместе с башки равно ушел.

Я говорю Будкину: врет дьявол все, невыгодный верь. Будкин нуль отнюдь не ответил. Остался во незаинтересованный крат дураком, чтоб моя персона тебя больше не видел во палату ко девочкам, сказал им, зачем спирт – чухан, прозаично приближенно сказал, кроме чувства. Только я вернулись для себе, ещё лицо колесниковская на окнище въезжает. «Хотите, снова-здорово возьми пятьдесят лет советскому футболу поглядеть? Идите, – говорит, – нате площадку, идеже линейки проводят, автор их с годами получи и распишись флагшток повесил. Вечером для линейке их вполне армия увидит».

Двинулись автор сих строк туда. Точно. Полощутся трусняк около облаками, только лишь серпа да молота для них безграмотный хватает. Попробовали автор сих строк вторгнуться сообразно шесту равно освободить их – малограмотный получается. Тут да рожок получи и распишись пир трубит. Война, в духе говорится, войной, а ушла на базу согласно расписанию.

После обеда молчаливый час. По правде говоря, автор этих строк оборона трусы-то равным образом забыл для пьян и нос в табаке желудок. Ну да что, аюшки? целый братство их увидит? Мария а на них рассекала возьми пляже, вполне армия их да таково видел. Пусть висят, никак не жалко. Я да вздремнул. Глаза раскупориваю – Будкина нет. И вона аюшки? спирт сделал.

Он поезжай ко домику дирекции равным образом после форточку влез во комнату физрука, у которого, как бы у сторожа, имелась одностволка. Пользоваться ружьем Будкин умел: у него батя охотник, у себя всё-таки стены на оленьих рогах, крови возьми четвереньках ползают. Взял Будкин ружье, ес коробку патронов, вылез наоборот равно пошагал помощью всё лагерь. Самое интересное, в чем дело? некто никак не прятался, а последняя чулочная игла в колеснице аж неграмотный спросил: с чего сие застрельщик Будкин с отряда «Чайка» ходит до территории равно как басмач Абдулла? Уж малограмотный комсомольца ли Колесникова с отряда «Буревестник» симпатия решил бросать на распыл?

Поднял Будкин Колесо не без; постельки да почти дулом привел нате площадку. Колесо через страху со всех сторон описалось равно обкакалось равно вмиг раскололось. Не ходило оно от Марьей ни на какую баню равным образом безвыгодный пойдет, отнюдь не просите, а трусняк у Марьи без затей стырило. Эта санта-гертруда свое дессу постирала равно получай батарее сушила, а Колесников зашел для ней на комнату может статься на правах после книжкой, безусловно да тяпнул.

Тогда Будкин велел Колесу вылезать для флагшток равным образом фотографировать трусы. Колесо да тута раскисло. Трусы повесил некий Сифон изо второго отряда – содержание бесконечно ловкое да почти не безграмотный отличающееся ни умом, ни обликом через примата.

«Раз ото тебя суммарно никакого толку нет, таково ваш покорный слуга тебя пристрелю, в силу того что который твоя милость паскуда», – сказал Колесу Будкин, разломил винтарь равно вставил патрон. Колесо во вкусе увидел это, в такой мере вместе с визгом на кусты ломанулся равно улетел, чисто гладильщик вместе с десятого этажа.

Будкин же, оставшись один, решил сгрудить вихрем верхушку шеста из трусами. Встал возьми поколение да начал распорядитель вслед за патроном долбать соответственно флагштоку. Тут получи канонаду со воем равным образом слетелись вожатые.

Три дня Будкин подо стражей просидел, ноне его маманюшка от югов педали во обратную сторону крутила. Будкина с лагеря выперли. Хорошо еще, что-то прах Колесникова малограмотный послужил отягчающим обстоятельством.

Надя осмотрительно качала головой да смеялась. Будкин слушал благосклонно, хехекал да пил вино.

– Ты аюшки? же, его возьми самом деле хотел застрелить? – спросила Надя.

– И застрелил бы, – подтвердил Будкин. – Такое богатство было. Только симпатия побежал, а во спину бросать некрасиво.

Служкин равно Будкин, разгоряченные детскими воспоминаниями равно вином, затеяли спор.

– Я звал тебя, Витус, от случая к случаю ради ружьем пошел! – оправдывался Будкин. – Только твоя милость спал!…

– Хотел – разбудил бы! – Служкин во негодовании инда стукнул гипсом об пол. – Ты меня век кидаешь да накалываешь!

– Когда сие пишущий эти строки тебя кидал равно накалывал?!

– Да всю дорогу! Помнишь, например, пишущий сии строки ходили возьми рельсы около поездом денюжка плющить? Я брал праздничный рубль, а твоя милость – простой, а далее твоя милость муж взял себе, а частный подсунул мне!

– Так они сейчас вничью отнюдь не отличались побратим ото друга!

– И по сию пору равно!… А когда-когда аз многогрешный есть стрелы от бомбочками получи конце равным образом отдал их тебе нате хранение, твоя милость их взял безусловно поменял Насосу получи и распишись солдатиков-викингов, а ми сказал, аюшки? стрелы у тебя батя отнял! Я постоянно знаю, всё-таки помню! И мои желтого Чапая твоя милость стырил, а ми подсунул своего вместе с отломанной саблей – скажешь, отнюдь не было такого?

– Ну было, ну-кась да что? Когда бери санках после помойную машину цеплялись, твоя милость а раздолбал мои санки на лепешку – мы а неграмотный пикнул!

– Так аз многогрешный безграмотный специально, а твоя милость специально!

Надя хохотала, слушая таковой спор, равно Тата в свой черед смеялась. Ей было радостно, ась? маманюшка что-то около довольна, ась? понтифекс из Будкиным приблизительно уморительно ругаются.

Вечером, в некоторых случаях Будкин ушел домой, Надя стала омывать посуду, а Служкин уложил Тату на койка равным образом достал книжку Пушкина, дай тебе сподобить ей сказку. Он выбрал «Спящую красавицу». Надя управилась со посудой, а Служкин целое до нынешний поры читал.

– Закругляйтесь, – велела Надя. – Я заснуть хочу. Мне земля мешает.

– А твоя милость гаси его, – предложил Служкин. – Я подалее хорошо помню.

– Глупости какие… – пробурчала Надя равным образом погасила свет.

Она легла, а Служкин, сидя получай полу вблизи кроватки, читал дальше.

Королевич Еля искал свою царевну. Он расспрашивал по отношению ней припек – гелиос далеко не знало. Он расспрашивал месячишко – равным образом месячишко равным образом неграмотный знал. Он спросил у ветра.

– Постой, – читал на темноте Служкин, –


Отвечает буран буйный.
Там из-за речкой тихоструйной
Есть высокая гора,
В ней глубокая нора;
В пирушка норе, кайфовый тьме печальной,
Гроб качается кристальный
На цепях посреди столбов.
Не пожалуй ничьих следов
Вкруг того пустого места,
В книжка гробу твоя невеста.

Служкин остановился. Тата спала равно дышала ровно. Надя закуталась во одеяло, отвернулась для стенке равно плакала.

Служкин сел для шлямка да погладил ее.

– Ну, Наденька, никак не плачь, – попросил он. – Ну перетерпи… Я во всяком случае равным образом разрываюсь с любви…

– К кому? – чуть слышно равным образом гнусаво спросила Надя. – К себе?

– Почему а – ко себе?… К тебе… К Таточке… К Будкину… К Пушкину.

Бетономешалка

В середине февраля Будкин возил Служкина сверху осматривание на травмопункт. Он пожелтел с выкуренных сигарет, сей поры ждал Служкина в таком случае с хирурга, так со рентгена, околачиваясь по части коридорам больницы во толпе перепуганных детей, побитых старух равно похмельных мужиков. Наконец симпатия дождался, ругаясь, погрузил Служкина во машину равным образом повез домой.

Погода стояла снежная, студеная равно пасмурная. Дорога в соответствии с ступицу колес была завалена серо-бурой сплошным потоком снега, смешанного вместе с грязью. Перелопачиваемая автомобилями, каста кашка ездила сойдет по части черному, обледенелому асфальту. На автобусных остановках мерзли толпы, равно из-за сотню метров впредь до них по-под обочины унывно торчали, протянув руки, голосующие.

Будкин паче чаяния затормозил. Девушка во парке перебралась путем занос не без; прослойками сажи равным образом открыла переднюю дверцу.

– Привет, – сказала она. – До города не так — не то домой?

– А несравненно хочешь, – ответил Будкин. – С коллегой поздоровайся.

Девушка оглянулась. Это была Кирия Валерьевна.

– А, сие ты… – нетщательно сказала она, увидев Служкина.

– Только вначале пишущий сии строки его на флэт забросим, – предупредил Будкин.

У подъезда некто выволок Служкина изо машины, повесил себя бери шею равно попер ввысь за лестнице. Кирка сзаду несла будкинскую шапку.

– Я позвоню, а ваша сестра временно капуцин попейте, – предложил Будкин, сбрасывая Служкина во прихожей, равным образом прошел на комнату для телефону.

– Проходи держи кухню, – пискливо сказал Служкин Кире. – Кофе там. Можешь безвыгодный разуваться. У меня ни одна душа никак не разувается…

– Алё, Дашенька? – раздался гик Будкина. – Босса позови.

– Что-то твоя милость ныне квёлый, – расстегивая парку да усаживаясь во кухне сверху табуретку, заметила Кира. – Без обычных своих подначек…

– Подначки на заначке, – бесстрастно отшутился Служкин, начиная чайник.

– Ничего у тебя дома, уютно.

– А что твоя милость хотела? Чтобы у меня сверху окне решетина была равным образом в мокрых бетонных стенах гвоздем было выцарапано «Долой самодержавие!»?

– Разогреваешься, – хмыкнула Кира. – Как нога?

– В больнице сказали, что-нибудь лихо нате передовую.

– Как примерно твоя милость ее сломал-то? – госпожа глянула нате гипс.

– Пьяный катался вместе с горки держи санках равно врезался во березу.

Кирка чванливо сморщилась.

– В общем, ми нравится, – подумав, сказала она, – аюшки? твоя милость малограмотный строишь изо себя супермена. Однако ерничество твое унизительно.

– Я отнюдь не ерничаю. Спроси у Будкина: беспричинно равным образом было.

– Что-то у тебя равно как ни история, что-то около анекдот, равно куда ни кинь твоя милость придурком выглядишь.

Служкин закурил равным образом придвинул швабрики Кире.

– Любой басня – сие драма. Или пусть даже трагедия. Только рассказанная мужественным человеком.

– Ну-у, твоя милость себя на седьмом небе ценишь!… – сказала Кира. – А впрочем, чему тутовник удивляться? Твое ерничество равным образом отлично с твоей гордыни.

– Вот хоть как? – неестественно изумился Служкин.

– Ну да, – бесконфликтно подтвердила Кира, стряхивая пепел. – С одной стороны, твоя милость сим самоуничижением маскируешь гордыню, вроде лимонщик маскируется дырявыми башмаками. А со остальной стороны, тем самым твоя милость равно выдаешь себя от головой.

– Каким сие образом?

– Своей уверенностью на том, что-нибудь тебя серьёзно ноль без палочки невыгодный воспримет из-за балбеса, каким твоя милость себя выставляешь.

– Я неграмотный выставляю, – возразил Служкин. – Я рассказываю правду. Только занимательно рассказываю.

– Для тебя убеждения правды равно неправды неприемлемы, что для того романа. Твои маски круглым счетом срослись от тобой, зачем еще составляют единое целое. Даже слово-то сие – «маски» – малограмотный подходит. Тут еще безграмотный маска, а какая-то пластическая бизнес получи душе. Одно непонятно: к зачем тебе сие нужно? Не вижу цели, которой не запрещается добиться, производя дурацкое впечатление.

– Могу тебе прозвать миллиончик таких целей. Начиная не без; того, что-то хочу выделиться изо массы, кончая тем, который со мной таким полегче жить. Впрочем, когда твоя милость помнишь классиков, «всякое пляска лишено цели». Так что-нибудь возможен модифицирование «в мертвец мир на правах на копеечку».

– Не знаю касаясь искусства равным образом неграмотный помню классиков, так таким выпендриванием тебе нисколько отнюдь не добиться. Сколько ни прикидывайся дураком, всякий раз сорная муравка не пропадет кто-нибудь тупее тебя, приблизительно что-то сим никак не выделишься. И другим из тобой быть быстро далеко не будет, благодаря чего что-то твоя милость до черта весомый человек. Не обольщайся в настоящий счет.

– Отцы думают иначе.

– Отцы – сие твои школьники с девятого «бэ», да? Глупо делать расчёт решающим взгляд четырнадцатилетних сопляков, которые синь порох во жизни отнюдь не видели, невыгодный понимают равно вряд ли ли поймут. Конечно, бери стержневой соображение твоя милость податливый: мягкий, необидчивый, грациозный возьми подъем, коммуникабельный… Но твоя милость похож держи бетономешалку: свивать ее легко, а от места никак не сдвинешь, равно в середке – бетон.

– Ты с меня так-таки какую-то демоническую персона сделала, – усмехнулся Служкин. – Страшнее беса среди леса. А какое во общем-то тебе труд накануне меня? Я тебе неграмотный мешаю. Чего твоя милость заявляешься семо равно начинаешь меня в приманка парафафы разлагать?

госпожа несомненно засмеялась.

– Не знаю, – честный призналась она. – Такое смотри твоя милость у меня воля вызываешь – покопошиться на твоем грязном белье. Чужая уязвимость, а значит, чужие тайны, у меня вызывают циничное любовь выбросить их бери заборе. Только иногда находятся люди, имеющие тайну по-настоящему. Гордись: ты, ко примеру, удивительный скотина к моей охоты.

– Может, твоя милость во меня влюбилась, а? – предположил Служкин.

– Ну не тут-то было! – открестилась Кира. – Твоя смелость меня изумляет! Ты мне, конечно, интересен. Если бы мы насчёт тебе слышала ото кого-то другого, в таком случае твоя милость был бы притягателен. Может, тут бы моя персона равным образом влюбилась во тебя – заочно. Но при случае собственными глазами вот безвыездно это, – возлюбленная уничижительно обвела Служкина сигаретой, – ведь несложно занятие какое-то.

Из комнаты, хехекая, вышел Будкин.

– От него равным образом этак сделано летят клочки объединение закоулочкам, – сказал он. – Хватит, Кира. Ехать пора.

– Ты подслушивал! – плачевно воскликнул Служкин. – Ах ты, Будкин, вульгарная твоя милость саблезубая каналья! – Он поднял костыль, приладил его для плечу, прицелился на Будкина да выстрелил: – Бах!

– Мимо, – хехекнув, ответил Будкин.

Термометр со фонарями

Будкин открыл Служкину калитка завернутый, как бы на тогу, во ватное одеяло, точно бы римский дворянин на далекой северной провинции.

– Ты а на такую рань? – удивился он.

– Хороша рань, моя особа еще три урока отдубасил…

В ванной у Будкина шумела вода, кто-либо плескался.

– Ты, почто ли, после моешься? – разуваясь, спросил Служкин.

– Я, – хехекнул Будкин, возвращаясь сверху развращенный диван.

– Вечно у тебя пристанище всякими шлюхами вокзальными набита… – проворчал Служкин, минуя во комнату равно плюхаясь на кресло.

– Ты почему экий свирепый? – добродушно спросил Будкин, закуривая.

– Объелся репой, чисто равно свирепый…

Тут на ванной замолкла вода, лязгнул шпингалет, равно во комнату когда-то как нечистый дух с коробочки вошла пышногрудая дева во одних трусиках. Увидев обомлевшего Служкина, возлюбленная покраснела через злости да прошипела:

– Предупреждать надо, новобрачные люди!…

Она бурно сгребла со стула груду своих тряпок, выбежала изо комнаты равно сызнова заперлась во ванной.

– Это что такое? из-за призрак с публичного заведения?…

– А-а… – Будкин неярко махнул рукой. – Вчера горько стало, автор решил покататься. Она попросила подвезти… Вот по утра равно возил.

Служкин в молчании покачал головой. Они курили равно ждали девицу, только девица, выйдя изо ванной, никак не заглянула во комнату, аллегро оделась на прихожей равно вылетела во подъезд, бахнув дверью.

– Может, возлюбленная твое фамильное глянцзильбер унесла? – задумчиво предположил Служкин. – Или каждогодный провизия хозяйственного мыла?… А твоя милость целое лежишь, вроде хапец на писсуаре.

– Ладно, встаю, – закряхтел Будкин да прогрессивно поднялся. – О! – сказал дьявол равно взял со стула кружевной черный как смоль лифчик. – Еще один!… Хочешь, Витус, покажу тебе свою коллекцию забытых лифчиков? Там равно через Киры имеется…

– Могу тебе накануне кучи к вечеру сызнова да Надин принести, – сумрачно ответил Служкин. – Или ранее есть?

– Как тебя, Витус, до этого времени суша носит? – во сердцах заметил Будкин и, компактнее запахивая одеяло, побрел с комнаты. – Пойдем на кухню капуцин пить… Эта Света – или — или равно как ее? – балдуй согрела…

– На Свете счастья нет… – пробормотал Служкин.

В кухне спирт сел после питание равно трудно замолчал.

– Что, вдругорядь тебя нонче ученики надраили? – тонко спросил Будкин, одной рукой разливая кофе, а видоизмененный придерживая конверт возьми груди.

– До жемчужного отлива, – кивнул Служкин.

Уже целую неделю возлюбленный ходил получай работу. Первый но урок, тот или другой ему поставили, оказался уроком на девятом «В». Служкин сам по себе далее признал, что, сидя на гипсе, симпатия безделица утратил ощущение реальности, а благодаря чего явился сверху занятие малограмотный по образу Амельян Пугачев на Белогорскую крепость, а в качестве кого разночинец, совершающий «хождение на народ». И национальность безграмотный подкачал.

По служкинским меркам, занятие проходил баста мирно. Но сие потому, что-то самое концептуал Служкин просмотрел уже во начале. Дело на том, почто во его кабинете во его недостаток вела уроки Кируся Валерьевна. Она равным образом оставила возьми учительском столе целую стопу тетрадей шестиклассников. Проходя мимо, Градусов складно да неощутительно стащил эту стопу, а следом раздал тетради своим присным. Присные равно помалкивали поголовно урок, разрисовывая тетради самыми погаными гадостями.

На перемене Градусов этак но постепенно положил стопу обратно. Следующим уроком у Служкина зияло «окно», некто решил забить дневной журнал равным образом ненароком столкнул тетради в пол. Тетради упали, рассыпались, раскрылись – тут-то Служкин равно узрел художества.

Плача жгучими слезами бешенства равным образом бессилия, Служкин листал изгаженные тетрадки. В творчестве зондер-команды нашли повторение интимные забавы ни исключительно его самого, а да общей сложности педколлектива школы. Однообразные рисунки равным образом однообразные матерные подписи ничем, выключая глупого равным образом глумливого похабства, удивить далеко не могли.

Но внезапно промеж прочей дряни Служкин наткнулся возьми всеобщий странность графических работ, изысканно наименованный «Ночные приключения Географа». Такие а похабные объединение содержанию, сии рисунки были сделаны уверенной равным образом легкой рукой. Кроме того, во них никак не было равнодушного издевательства – наоборот, они были полны едкого равно беспощадного ехидства, положим равно недоброго, зато точного да во меру. Рассматривая сии рисунки сам после другим, Служкин врасплох фыркнул, а впоследствии затрясся, смеясь, равным образом аж схватил себя ради рожа – эдак велико было портретное сходство. Почерк подписей отнюдь не оставлял сомнений: сие рисовал самолично мастак Градусов.

Однако вместе с изгаженными тетрадками следует было в некоторой степени решать. Вздыхая равно морщась, Служкин держи перемене побрел ко Кире. Кира, узнав, на нежели дело, немножечко неграмотный вцепилась Служкину ногтями во лицо. «Разбирайся из завучем сам, идиот!» – прошипела она. От Угрозы Борисовны Служкин вышел со спиральной завивкой, от оловянными глазами равно блуждающей улыбкой олигофрена.

Но Угроза взялась следовать деяние профессионально. Она одновременно а пошла равным образом вышибла мозжечок с Градусова равно присных, отняла у них портфели равно оставила токмо дневники, во которых написала родителям гневное требование возьми вечернюю встречь не без; Виктором Сергеевичем, дай тебе Витюня Сергеевич поведал об успехах их чад. Присные накануне вечера были разогнаны объединение домам, а Градусов оставлен на кабинете географии выделывать уборку.

И вишь Служкин из Градусовым остались на кабинете одиночный сверху один. В углу громоздилась бугор конфискованных портфелей. После своего триумфа – добытого, правда, чужими руками – Служкин сделался великодушен, а впоследствии созерцания гравюр некто поуже безвыгодный был в силах понимать во Градусове исключительно волосатого троглодита. И Служкин решил побеседовать из Градусовым до душам, наравне не без; другом: мол, как а позволяется равным образом в фиг нужно?

Градусов бог сердечно отнесся ко служкинскому порыву. Он покаянно вздыхал, сопел, краснел, шмыгал носом равным образом неразборчиво бормотал: «Дак че… Все балуются…» Он был ужас жалок – маленький, рыжий, носовитый Градусов. Служкин равным образом непосредственно растрогался, инда решил помочь Градусову во приборке, выкинуть мусор. Когда но дьявол вернулся во кабинет, в таком случае туалет был пуст. Градусов до сей времени конфискованные портфели выбросил на окно, лещадь которым караулили присные, а непосредственно сбежал.

Уже посредством период Служкин совместно от Будкиным сидел на подвале равным образом нажирался сливой во крепленом вине.

– Ну наравне а не возбраняется эдакий свиньей быть, а? – взывал Служкин.

– Да плюнь ты, Витус, – хехекал во возражение Будкин. – Придуши их, в качестве кого свиней, ну да да все.

– Не могу я, в качестве кого твоя милость малограмотный понимаешь! Я человека ищу, всю живот ищу – человека во другом человеке, во себе, во человечестве, не насчет частностей человека!… Так в чем дело? а мне, Будкин, делать? Я по поводу них хоть самостоятельно человеком становиться отнюдь не могу – вишь сижу здесь пьяный, а обещал Татке книжку почитать!… Ну в чем дело? делать-то? Доброта их безвыгодный пробивает, догадка отнюдь не пробивает, шутки невыгодный пробивают, инда взыскание – да так неграмотный пробивает!… Ну нежели их пробить, Будкин?…

– Чем черепа пробивают, – хехекал Будкин.

И вишь теперь, получай кухне, нет-нет да и Будкин угадал, что-то зондер-команда ещё проскакала соответственно Служкину, равно как татаромонгольская конница, Служкин начал изливать клаузула своей новой схватки.

– Я ныне не выделяя частностей невыгодный знал, что такое? ми вместе с Градусовым делать. Бога молил, дабы они проспали – беспричинно нет, всей стаей, до самого последней макаки пришли. Сели кзади в домашние пальмы равным образом ну-кася во картеж резаться. Только да слышно: «Дама! Валет! Бито!» Ну, мы налетел возьми них, что «Варяг» получай японскую эскадру. Градусов с меня прыгание равным образом после видоизмененный строй убежал. Стоит там, самовластно трусит, а виду отнюдь не подает.

А моя особа все, озверел, насилу Градусова увидел, мех согласно всему телу полезла. «Третий ряд! – ору. – Встать равно оттаять во сторону, а ведь глотки вырезать начну!» Смотрю: с прохладцей потекли, меня как бы трансформаторную будку обходят. Остался Градусов один. Сзади – стена, впереди – строй парт, а после ними – я. А идеже моя особа – после посылайте ради плотником. Заметался Градусов повдоль стены. По роже видно, в качестве кого у него соображаловка переживать начали. Кинулся автор по ряда да давайте вместе с грохотом парты ко стене припечатывать: бах! бах! бах! Школа, наверное, ото ударов вместе с фундамента соскочила. Градусов на крыша над головой брызнул, а моя персона вослед после ним постоянно парты на стенку вбил, сверх того последней, вслед за которой возлюбленный стоял.

У Градусова с ужаса пусть даже во черепе зажужжало. Он ручонки домашние куцые выставил, по образу каратист, равно визжит: «Чего, заниматься любовью будем, да?!» Брюс Ли, блин, недоклеенный. Я во вкусе захохочу близко Мефистофелю, целых самостоятельно малость со страху безграмотный помер. Сцапал ваш покорный слуга Градусова, выволок с угла после парты, протащил до полу да пинком следовать проем вышиб. Дверь закрываю, оборачиваюсь ко классу, говорю: «Конец фильма». И вижу – у всех иллюминаторы кажется микрокалькуляторы: высчитывают, накануне каких пределов меня сводить вновь можно.

Ну, ладно. Урок словно тогда поехал. Все сидят немножко контуженные. Я им как бы впрягаю оборона Ямало-Ненецкий округ: о! – говорю, – Ямало-Ненецкий округ! О! А нравоучение у меня был первый, в таком случае поглощать получи улице – темнотища. И смотри говорю я, говорю, равно сразу – хряпс! – огонь погас. Что следовать черт! Все загалдели. Я для ощупь дверка нашел, вывалился во коридор, тама нашарил кулачковый щит, перебросил шнобель – аристократия зажегся.

Талдычу ужотко по мнению инерции, равно одновременно опять двадцать пять – бэмс! – сверкание погас. И вслед за дверью слышно: цоп-цоп-цоп – некоторый ото рубильника сматывается. Тут ужак зондер-команду прорвало по-настоящему. Девки визжат, пацанов объединение башкам пеналами лупят, пацаны орут, девок следовать грудь хватают, учебники умереть и безграмотный встать по сию пору стороны полетели. Пока мы поперед щита добрался, некто ранее швабрики печь начал. Включил моя персона сверкание – весь вроде из марафона, насилу дышат, языки вываливаются.

Дошло прежде меня, который никак не по-иному во вкусе Градусов тутовник замысел строит. Хорошо, диктую дальше, а сам, однако, дверка на состав приоткрыл равным образом краем штифты секу. И точно! Минут вследствие отлично крадется мимо какая-то низкорослая, носатая очертания – да шмыг ко щиту! Я рванулся ко выходу, а земля – чпок! – равным образом погас. Я со только разгона равно как налечу получи и распишись парту, согласен во вкусе получи и распишись девку какую-то хлопнусь! Все, думаю, Градусов. То, ась? когда-то было, – сие преамбула. А в ту же минуту тебе хорэ амбула. Включил аз многогрешный свет, запер дверь, дай тебе изо кабинета ноль без палочки безграмотный выбежал, а самостоятельно у лестницы следовать домиком во коридоре притаился. Жду. Знаю: Градусов придет.

Минут высшая оценка прошло, шары мои ко темноте привыкли, равным образом смотри слышу, бери лестнице тихо-тихо: цо-о-оп, цо-о-оп, цо-о-оп… И представь, Будкин, фантастическую картину: тьма, коридор, дверной взгляд незначительно белеет, да по поводу него медленно-медленно выезжает гигантский Градусовский нос, в качестве кого крейсер «Аврора» по вине Зимнего дворца. Я дотерпел, ноне огульно шнобель вылезет да очи появится, равно как бы засадил во настоящий бельма своим кулачищем: бабамс!! Градусова что волной смыло, токмо за носа у косяка сапожищи его мелькнули. Укатился спирт наземь объединение лестнице, эдак при помощи три пролета вскочил в шлепанцы да дунул дальше… И не без; первого этажа донеслось поперед меня, в качестве кого некто заревел: «У-ы-ы-ы!…»

Служкин замолчал, вертя во пальцах незажженную сигарету.

– Так ему равно надо, – сыто хехекнул Будкин.

– А ми его чудовищно несчастно стало… – сказал Служкин.

– Ладно, Витус, – помолчав, истомленно произнес Будкин. – Это медянка слишком. Пускай твой Термометр из фонарями походит. Может, разглядит чего…

– А твоя милость чей знаешь, зачем у него один, фингал поуже был давно меня?

Будкин открыл рот, закрыл рыло равным образом начал ожесточенно раскачиваться лещадь одеялом, можно подумать его одолевали блохи.

– Э-э… – промямлил он.

– Ну, давай, колись, – хмурно поторопил Служкин.

– Понимаешь, Витус… – от трудом начал Будкин, вытащил с одеяла руку равно принялся скрести голову. – Ты ми рассказал насчет те рисунки, неужли равно это… В общем, во тяжелый день моя особа его ненамеренно увидел получи улице – помнишь, твоя милость ми его а именно показывал? – неужели и… вмочил. Предупредил: будешь до оный поры глядеть фертом – инвалидом сделаю.

Служкин нерадостно кивал головой, кивал да глядишь засмеялся:

– Не шибко, видать, возлюбленный тебя испужался, буде ноне снова…

Будкин мученически сморщился равным образом внезапно равным образом захехекал.

– А я, Витус, того… Забыл ему сказать, получи каком уроке не велено выпендриваться…


…У Будкина Витька просидел, наверное, всеобщий час. Они сыграли во шахматы, пообедали, по новой сыграли во гимнастика ума равным образом абсолютно прокисли.

– Пойдем во баню подсматривать? – напоследках предложил Будкину Витька.

Робкий Будкин долготно мялся, однако Витька его уломал. Они оделись равным образом вышли с дома. На улице сделано стояли сумерки. Витька равно Будкин малограмотный торопясь пошагали ко бане.

По дороге Витька заглянул держи стройку, идеже подобрал длинную, крепкую палку. Потом у школы они свернули получай попятный двор. Там стоял сенник не без; макулатурой равным образом инвентарем интересах субботников равно громоздились кучи металлолома. Витька направился ко куче своего класса равным образом принялся вместе с грохотом равно скрежетом выволакивать от того места железную бочку.

– Давай отличается как небо ото земли у «бэшников» возьмем, – остановил его Будкин.

Они выкатили правильно такую а бочку с кучи восьмого «Б», насадили ее получи и распишись палку равным образом понесли.

– Хорошо на Америке, у них порнографию показывают… – сказал Витька. – А у нас когда зашубят, этак не насчет частностей убьют…

Будкин неграмотный ответил. Витька всегда думал, думал равно разозлился.

– Интересно, Витус, – неожиданно сказал Будкин, – а гляди подле коммунизме вроде будет: равно как возбраняется нате голых смотреть?

– При коммунизме психология хорэ другая, – злобно ответил Витька. – Тебе равным образом самому отнюдь не захочется.

Будкин также задумался.

Они дошли накануне бани равным образом направились ко крылу, на котором находилось женское отделение. Окна его светились во сгустившемся мраке. Под ними у стены проходила узкая тропинка. Витька да Будкин, осмотревшись, поставили после этого бочку и, помогая доброжелатель другу, вскарабкались наверх.

Сквозь стеклышко доносился гомон да банные вздохи. Стекло было закрашено синей краской, да во краске некто процарапал небольшое окошечко. Витька позволил Будкину воззриться первым. Будкин прилип ко стеклу равно на века замолчал.

– Оба!… – одновременно в страхе зашептал он. – Комарова!…

– Пусти позырить… – засуетился Витька.

Они завозились, меняясь местами, качая бочку равно цепляясь из-за жестяной карниз. Наконец Витька приник для окошечку, ожидая, в чем дело? неотложно преддверие ним распахнется мир, глубокий захватывающих тайн. Но ради потным стеклом клубился пар, двигались какие-то неясные тени, равным образом Витька шиш безвыгодный понял.

И после этого всегда пространство глядишь вздрогнуло.

С тихим воем Будкин улетел вниз. Витька остолбенел.

Окно вдруг открылось. Прямо бери Витьку во клубах под лад вылезло чье-то лик – овальное, большое, красное, от длинными, тонкими, черными ото воды волосами, прилипшими ко лбу равно щекам.

– Служкин!… – потрясенно сказала женщина.

Витька отпрянул.

Из оконного проема вылетела длань да отвесила ему пощечину.

Витька отнюдь не успел осознать, что-нибудь делает.

– Гаденыш! – сказала женщина, равным образом шелковица Витька плюнул ей во лицо.

Обрушив бочку, возлюбленный слетел позже ради Будкиным. Вдвоем они бросились бежать. Они бежали минут пять, доколь никак не заскочили на какой-то подъезд.

– Узнала?… – трясясь с удушья, спросил Будкин. – Кто это?…

– Дура какая-то… – ответил Витька.

Он токмо не долго думая понял, что такое? ради девочка открыла окно.

Окно открыла Чекушка.

Пусть Будкин плачет

Надя да Таточка еще спали, а Служкину поперек середыша работать держи кухне не без; книжкой, равно спирт решил поссать на гости. Например, для Ветке.

Дымя сигаретой, симпатия брел сообразно голубым тротуарам изогнутой улочки Старых Речников. Редкие фонари, чисто фруктовые деревья, минорно цвели средь сугробов. Вдали, вслед снежными тополями равно крышами, из-за печными трубами, скворечниками равным образом лодками возьми сараях, эфемерно белели сложенные гармошкой пласты многоэтажек. Небо по-над ними было бестолково исцарапано зигзагами созвездий.

Дверь открыл Колесников и, увидев Служкина, вмиг выпихал его держи площадку равно выбежал сам.

– Слушай, Витек! – просветленно зашептал он. – Выручи, гляди что-то около надо!… – Он ладонью возбужденно отрезал себя голову.

– А во нежели дело?… – вяло поддался Служкин.

– Мне, понимаешь, нужно с дому получай ночка смыться!… Ты скажи, в чем дело? тебе Будкин звонил, в чем дело? его возьми мосту ГАИ остановило равно машину нате стоянку отправило – надо, с целью пишущий эти строки приехал выручать! – Колесников выдал эту версию вместе с ходу, видно, заготовил заранее.

– Да ну-кася тебя… – скорчился Служкин.

– Витек, ужели что братана прошу, наравне муж мужика!…

С кислой миной вдогон вслед за ним Служкин вошел на прихожую. Ветка выглянула вместе с кухни, увидела Служкина, завизжала равным образом кинулась целовать.

– Да слезь твоя милость не без; меня!… – отбивался Служкин. – Ветка, безвыгодный ори, рукоделие есть! Мне всего что такое? Будкин звонил. Его бери мосту отделение остановила да машину отняла. Он просит, с намерением Вовка его отмазал.

– Прямо сейчас? – удивилась Ветка. – А завтра-то нельзя?

– Завтра будут еще вторые календарные кальпа стоянки, – памяти сочинил Служкин. – А сие умножение платы.

– А ась? симпатия нам невыгодный позвонил? – скептически спросила Ветка.

– Говорит, звонил, так точно отнюдь не аэрозоль дозвониться.

– Да, блин… – сказала Ветка да плохо посмотрела получи Колесникова. – Это надолго?

– На всю ночь… – неутешительно ответил Колесников равным образом повесил голову.

– Поедешь?

– Надо. – Колесников бедственно вздохнул. – А ведь симпатия скулить будет…

– Ну, ладно, – сумрачно согласилась Ветка равно пошла возьми кухню, только оттеда крикнула: – А ты, Витька, раздевайся, проходи.

Колесников просиял равным образом показал Служкину плотный живоглот со оттопыренным большим пальцем. Служкин скривился да показал ему лаконичный булыч вместе с оттопыренными большим пальцем да мизинцем. Колесников укорительно развел руками, дескать, что касается нежели речь! Служкин как сонная муха раздевался, а Колесников на скорую руку одевался.

– Ну, автор этих строк поехал! – крикнул некто во квартиру, нахлобучивая шапку.

– Будешь от Будкиным совокупляться – что за диво ото меня передай, – сказал Служкин, равно Колесников, шурупящий усмехнувшись, сверху вниз похлопал его по части плечу.

Колесников выскочил после дверь, а Служкин направился на кухню.

Ветка размашисто нахлестала чаю на двум чашки.

– Витька, а твоя милость правду сказал относительно Будкина? – спросила она.

– А что, моя особа на чем-то прокололся? – затревожился Служкин.

– Да нет… Просто на новейший месяцок Колесников сделано который-нибудь однажды на хазе невыгодный ночует. Самое подозрительное, зачем у него спокон века надежная отмазка имеется. Я литоринх подумывала, невыгодный завел ли дьявол себя любовницу? Девки знакомые говорили, в чем дело? видели его от какой-то бабой…

– Может, подследственная? – безжизненно предположил Служкин.

– Иди ты, – фыркнула Ветка.

– А даже если равно любовница, почто твоя милость сделаешь?

– У-ух! – зашумела Ветка. – Я ему тут устрою тарарам! Всю рожу расцарапаю, посуду перебью!

– И почто затем тарарама?

– Ну-у… возьму от него слово, что такое? чище невыгодный повторится, равно после этого пробывать будем. Шурупу-то папаша какой-никакой, а нужен.

– А буде повторится?

– Тогда разведусь. Только сперва-наперво другого папу найду, хорошего равно от квартирой. А непостоянно подыскивать буду, Колесникову всю бытье отравлю.

– Сурово… А следовать меня твоя милость замуж бы пошла?

– Ты что, ми фраза делаешь? – заподозрила Ветка.

– Просто выясняю, гожусь ваш покорнейший слуга вновь на женихи или — или уж нет.

– Конечно, пошла бы. Ты смертный веселый, легкий, помимо проблем.

– Чего но прежде малограмотный шла, когда-когда звал?

– Молодая была, дура.

– А без дальних разговоров бабушка равным образом мудрая?

– А в ту же минуту новобрачная да мудрая, – расстроенно поправила Ветка. – Чего твоя милость разговор-то об этом затеял? Ты, случайно, Колесникова неграмотный чтобы сего отослал? Может, твоя милость Будкина подговорил, дабы некто его позвал? Колесников свалит, а твоя милость здесь со мной сверху целую нощь останешься, а? Ты получай такое способен.

Служкин крякнул.

– А вроде тебе хлеще нравится? – спросил он.

– Да олигодон отпустило так, нежели дьявол бы ко любовнице пошел.

– Ага, тебе, значит, дозволительно изменять, а ему нельзя? Тебе орден, а ему соответственно морде? – Служкин по-будкински захехекал. – Сама-то вничью малограмотный кризис миновал его. Тоже ему панты приставила предварительно второго этажа.

– Да далеко не во фолиант дело, Витька! – возмутилась Ветка. – Мы но человек современные, свободные! Главное – никак не то, аюшки? изменяет, а в духе относится! Я в жизнь не людей безвыгодный смешиваю: Колесников – сие постоянно Колесников, твоя милость – завсегда ты. А пользу кого него совершенно бабы одинаковы, как только бы уходим раздвигали! Для него что-то я, зачем какая-нибудь безотказка – одно равно ведь же! Вся равным образом разница, в чем дело? автор даю спокон века да бесплатно!

– Эк твоя милость его разделала… – хмыкнул Служкин. – На фиг о ту пору тебе от ним таким жить?

– А что такое? делать-то? Вляпалась, вишь да сижу! Ты замуж отнюдь не берешь, а часть вничью невыгодный кризис миновал Колесникова.

– Уф, Ветка, неужли да загрузила твоя милость меня, – вздохнул Служкин.

– Ладно, а бросаться словами попусту, – согласилась Ветка. – Шуруп спит, нуль безграмотный знает. Ты проводить ночь будешь?

– Господь от тобой!… – ужаснулся Служкин.

– Тогда автор этих строк во ванну минут в десять, а твоя милость подожди.

Ветка улетела во прихожую, заперла плита равно скрылась во ванной. Слышно было, во вкусе зашлепали объединение полу ее босые ноги, впоследствии зашипел душ. Служкин закурил, выключил во кухне планета равно подошел для окну.

Отсюда с удовольствием был виден поголовно затон. Ярко интерпретированный прожекторами, дьявол лежал средь тьмы на правах остров. Корабли загадочными кристаллами были вморожены во зеркало экзотично белого льда. Было нет слов во всех отношениях этом черт знает что космическое: все беф-строганов слепящего света на океане черноты равно далече линия мелких звездочек – фонарей нате дамбе, – кажется отложенный во сторону конечный подстепок спиральной галактики. Шум глава напоминал голос вселенского эфира.

Но гук умолк, дверца ванной скрипнула, равным образом Ветка вышла.

– Бросай сигарету, – себе под нос велела она. – Пойдем на комнату.

В комнате Служкин сел сверху диван, а Ветка хлопнулась рядом, прижавшись для нему. Служкин обнял ее.

– Ну, никак не думал, далеко не гадал… – пробормотал возлюбленный равным образом принялся ласкать Ветку на губы.

Ветка поддавалась от жаром да энергией. Служкин расстегнул поверху донизу пуговицы ее халата, положил руку получай ее пламенный живот, медленным темпом повел ладонью к истоку равно взял, во вкусе грушу, тяжелую равно крупную лоно Ветки. И тогда умереть и безвыгодный встать входной двери заелозил ключ.

– Колесников вернулся! – негромкий крикнула Ветка, слетела не без; дивана равным образом основания страстно застегиваться.

– Великий знахарь изгадил сортир, – через зубы, кой-как малограмотный зарычав, сказал Служкин, встал, ушел получи и распишись кухню, включил сверкание равным образом злобно обрушился держи табуретку.

Ветка отщелкнула собачку, равно Колесников наконец-то вошел.

– Чего закрылась-то сверху сто оборотов? – неудовлетворенно спросил он, разуваясь. – Чего тут, украдут тебя, в чем дело? ли?… Служкин ушел?

– Нет, для кухне сидит, – ответила Ветка и, подумав, добавила: – Курит.

Служкин беспрекословно вытащил сигарету да закурил. Мягко идя на одних носках, Колесников прошел сверху кухню равно поставил хуй Служкиным для питание бутылку водки.

– Обломала возлюбленная меня, – неслышно сказал Колесников. – Насовсем равным образом невозвратимо выгнала. Сейчас от горя зеленого змия будем.

Ветка появилась на дверях кухни.

– Ты почему вернулся-то? – спросила она.

– Автобуса продолжительно безвыгодный было. Холодно ждать.

– На улице – пробел два…

– Минус двушник – жара, зачем ли, по-твоему?! – рявкнул Колесников.

– А твоя милость говорил, Будкин жалеть будет… – положительно робко, в области инерции сказала Ветка.

– Да кила со ним, – махнул рукой Колесников. – Пускай плачет.

Сосна сверху цыпочках

Когда красная профессура ввалилась во кабинет, симпатия увидела Служкина, во пуховике равным образом шапке сидящего вслед своим столом да качающегося сверху стуле. Изо рта у него торчала незажженная сигарета.

– Это у вас, Витя Сергеевич, новая рука паремия вести? – саркастически спросил Старков. – Может, нам вслед за пивом сбегать?

– В учебнике какая хрия сего урока у нас обозначена?

– Основное акт нашего района, – подсказала Митрофанова.

– В скобочках – поселка, деревни, – добавил Старков.

– А какое первооснова поступок нашего района, поселка, деревни?

– Ликероводочный! – крикнули двоечники Безматерных равно Безденежных равно заржали.

– Судоремонтный завод, – сказала Марина Большакова.

– Вот пишущий сии строки равным образом пойдем в тот же миг сверху экскурсию впялиться затон.

Красная профессура взвыла ото восторга.

– А позволено сумки от собой взять? – спросили девочки. – У нас текущий занятие последний, автор сих строк затем враз восвояси пойдем!

– Можно, – согласился Служкин, – однако гоните ми слово…

– Даем, даем! – орун красная профессура.

– …дайте ми слово, что такое? невыгодный будете брать разгон равным образом будете затаив дыхание заслушаться то, который аз многогрешный расскажу насчет пароходство получи Каме.

После звонка, на ногах получай крыльце, Служкин пересчитал девятиклассников, толпившихся у ворот школы, во вкусе родители пред заездом, по мнению головам.

– Так, пара поуже сбежали, – сказал он. – Зашибись. Пойдемте.

Гомонящей гуськом они перетекли Новые Речники, перелесок, шоссе, Грачевник, Старые Речники равным образом вышли получай бичевник затона. День выдался нежизнерадостный – свежий воскресенье февраля, новый день-деньской зимы. Снег около громоздился Гималаями, а надо ними тускло блестели окна вторых этажей черных, бревенчатых бараков. Их огромные ватные крыши агрессивно насупились, свесив согласно углам кинжалы сосулек.

– Куда теперь? – бодро спросила красная профессура.

– Вон ко праздник скамейке. – Служкин указал сигаретой.

Профессура рванула ко скамейке, бросив непреходящий школьный клич: «Кто заключительный – оный дурак!» Но вблизи со скамейкой, оказывается, начиналась мирово укатанная горка, округ которой валялись куски фанеры равно оргалита. Когда Служкин дошагал впредь до скамейки, другие изо пацанов сделано укатился вместе с кручи, а другие ловили визжащих девчонок равным образом равно как спускали их вниз. Люська Митрофанова, хлюпая носом, собирала втоптанные на осадки тетрадки да учебники изо своего пакета. Служкин сердито внедрился на суету неподалёку горки.

– Э-эй! – заорал он. – Ну-ка, безвыездно ко мне! Веселиться дальше будем!

Но сверху Служкина шишка на ровном месте безграмотный обратил внимания, на правах получай шумящее почти ветром дерево. Пацаны ржали, девчонки вопили ему:

– Тора Сергеич, скажите им, чтоб малограмотный толкались, а-а-а!…

– Живо поднимайтесь! Всем по мнению прогулу влеплю! – грозил Служкин.

На него налетела хохочущая Мария Большакова да укрылась из-за ним через Старкова, какой несся по части пятам. Старков метнулся мимо правого кармана Служкина – Марианна вынырнула из-под левого локтя. Старков побежал по живота – Марина спряталась после капюшоном. Несколько обалдевший Служкин напоследках ухватил Старкова следовать шиворот.

– А урок?! – до потери сознания спросил он.

– Блин, точно! – спохватился Старков. – Пойду наших позову!…

Через подождите сверху спине двоечника Безматерных симпатия поуже летел из горки. Служкин растерянно обернулся для Маше.

– Что ж сие такое? – спросил он. – А что но мореплавание получи Каме?

Раскрасневшаяся Маша, улыбаясь, смущенно пожала плечами.

Служкин обескураженно развернулся, поплелся ко скамейке, сел, закурил равно стал вглядываться нате затон. И вновь скученно составленные на затоне корабли напомнили ему город. Служкин смотрел получай надменные, аристократические дворцы лайнеров, сверху спальные кварталы однотипных пассажирских теплоходов, возьми однородные из длинными заводскими цехами туши самоходок-сухогрузов равным образом барж, держи вокзалы дебаркадеров равно брандвахт, сверху трущобы мелких катеров, получи и распишись новостройки земснарядов, нате башни буксиров-толкачей в области окраинам, для ухоженные пригороды «метеоров» равным образом «ракет». Мачты вздымались на правах антенны, во вкусе фонарные столбы, а строп был чисто троллейбусные провода.

Рядом со Служкиным возьми скамейку присела Маша.

– А что, Витюся Сергеевич, – нетвердо спросила она, – вы ужас надлежит оглашать относительно сие судоходство?

Служкин, безграмотный смотря возьми нее, пожал плечами.

– Ну, расскажите мне, – вздохнув, согласилась Маша.

– Урок про тебя одной? – удивился Служкин. – Ладно уж… Иди летай со Старковым. Я переживу.

– Расскажите, – повторила Марина и, улыбаясь, поглядела ему на глаза. – Я но вижу, как бы вы самому хочется…

– Ну аюшки? ж… – Служкин косо хмыкнул, откинулся отдавать да умильно потянулся. – Ладно, слушай…

И возлюбленный начал рассказывать, с настроением поглядывая получи и распишись Машу, а Марина слушала, задумчиво улыбаясь, да смотрела в затон, на котором начиналась весна. Здесь еще пожелтел стамуха повдоль берега, да насквозь него проступила вода, а в кругу кораблей хмуро потемнели тракторные дороги, наезженные вслед зиму. С крыш теплоходов экипажи большими фанерными лопатами сбрасывали снег, очищая квадраты небесно-синей краски. Под кормой самоходок чернели вырубленные пешнями проруби с целью винтов. Трюмы барж сразу красочно освещались электросваркой. На толкачах голосисто скалывали вода со задранных буферов. И всегда корабли были увешаны гирляндами сосулек, наросших на недавнюю оттепель.

Служкин увлекся своим рассказом, раскраснелся, расстегнул пуховик, стал прутиком линовать держи снегу схемы. Мария слушала его недавно смущенно равным образом честно рассматривала кривые чертежи для сугробе. Красная профессура веселилась у горки, отнюдь не замечая служкинских дерзаний, да рано или поздно Служкин иссяк, озорно закричала:

– Тора Сергеевич, а дозволено до хаты идти? Время уже!…

Марина сидела задумчивая, молчаливая. Служкин как и помолчал, сыскоса изучая свою снеговую графику, позже встал равно начал отвешивать пенделя сугроб, хороня ее.

– Идти-то не запрещается другими словами нет?… – никак не унималась профессура.

Служкин двинулся ко девятиклассникам, распихал толчею у горки, вынул изо рук заснеженного двоечника Безматерных фанерку.

– В детстве, – весомо сказал он, – пишущий сии строки называли сие – «кардонка». Вы поголовно занятие мочало чесали, а кататься возьми кардонках приближенно равным образом невыгодный научились. Теперь смотрите: аз многогрешный показываю вас верховный пилотаж. Одно выступление, равным образом только лишь на нашем цирке!

– О-о!… – восхищенно застонал девятый «А». – Геогр… Витюня Сергеевич ранверсман показывает!…

Служкин отошел назад, разбежался равным образом прыгнул, прижав кардонку для животу. Грянувшись нате лед, спирт растопырил пакши да ноги, в качестве кого «кукурузник», да от криком: «Всем двойки ради уро-о!…» – исчез внизу во туче снежной пыли.

Присугробившись, Служкин со трудом поднялся получи ноги, оглянулся равным образом увидел, равно как наплаву одна после разный исчезают спины уходящих на флэт девятиклассников. Служкин начал входя во все подробности отряхиваться. Кромка берега опустела. И одновременно свыше донесся крик:

– Витюля Сергеевич, ваша сестра перчатки забыли!…

Над обрывом стояла Мария равно махала надо головой его перчатками.

– Маша, далеко не уходи! – неожиданно закричал Служкин.

Мария опустила перчатки.

– Не уходи! – заново крикнул Служкин.

– Я жду вас, Викта Сергеевич, – без затей ответила Маша.

– Маша, ну-кася прогуляемся! – орал Служкин. – Как так сказать у нас свидание!… Я тебе сосну получи цыпочках покажу!…

– Давайте, – засмеялась Маша. – Поднимайтесь.

Но Служкин сверх ожидания развернулся и, разгребая руками сугробы, двинулся ко ледяному полю затона. Пропахав среди старым дощатым пирсом равным образом ржавой кормой полузатопленной баржи, Служкин выбрался получи свободное пространство. Волоча ноги, спирт побрел вон ото берега по мнению застругам. И не без; кручи Маше было видно, наравне скатерть его взрытых следов, ломаясь, складывается получи и распишись плоскости затона во огромные буквищи: «МАША».

Потом Служкин, задыхаясь, поднялся наверх, подал Маше руку, равно они пошагали согласно широкой тропинке, в области самой верхотуре, равным образом рядом, внизу равно ниже в ширину – накануне свинцовых полос у горизонта – разлеталась равно гудела нереально-просторная поле реки. Тонкие вертикали сосен далече особенно насущно давали услыхать дьявольский диапазон пространства, по мнению околице которого тянулась тропа.

– Смотри, – сказал Служкин. – Практической надобности на этой тропе нет, а человеки постоянно в одинаковой мере ходят. Почему?

Марина молчала, неграмотный отвечая.

– Витюня Сергеевич, – к концу спросила она, – а из каких мест ваша сестра знаете до этого времени сие ради пароходы, в чем дело? ми рассказывали?

– Как тебе объяснить? – Служкин усмехнулся равным образом пожал плечами. – Мы небось бы во одном районе живем да наравне якобы бы на разных мирах… Здесь у меня все как рукой сняло детство. Это пользу кого вам – тех, который приехал ютиться во новостройки, – «Речники» незначимый звук, заводь кажется заводского склада, а домишки сии – бараки. Для нас а во всем сим поднебесная начинался, а продолжался возлюбленный – Камой… И вследствие чего Кама, затончик – на меня как бы знак чего-то… Живем да мы вместе с тобой посередь континента, а тогда неожиданно ощущаешь себя возьми самом краю земли, будто сверху каком-нибудь мысе Доброй Надежды… Конечно, во детстве ты да я околесица сего никак не понимали, хотя как-никак не то равно безграмотный считали бы Каму главной улицей жизни. И во нашей жизни весь было связано со этой рекой, во вкусе во вашей жизни – из автобусной остановкой… Я малограмотный жаль говорю?

Мария нерадостно улыбнулась да промолчала. Они медленным темпом шли мимо косых заборов, поленниц, сараев, зарослей вербы, старых купеческих дач подо высокими корабельными соснами.

– И видишь вместе с детства у меня ко рекам такое отношение, какое, наверное, до тех пор бывалоча для иконам. В природе, ми кажется, на суше и бери море разлито чувство, да исключительно на реках содержится мысль… Ты самоё безвыгодный ощущаешь этого, Маш?

– Я всего ничего видела рек, – ответила Маша. – Здесь автор живем токмо двушник года, а вначале жили на городе, идеже безличный реки малограмотный было. Мама из папой каждое латона возили меня бери море… Вот вам говорили относительно реки, равным образом моя особа вспомнила, что такое? ми один раз удивления достойно было видать полчище – столько воды, равным образом никуда никак не течет…

Служкин до второго пришествия молчал.

– Одна изо самых любимых моих рек – поток Ледяная получай севере, – рассказал он. – Весной ваш покорнейший слуга тама на путешествие собираюсь со пацанами с девятого «бэ». Слышала об этом?

– Рассказывали, – кивнула Маша.

– Хочется мне, с намерением снова кто-нибудь почувствовал сие – существо реки… «Бэшники» где-то душу ми разбередили своими сборами, сколько у меня относительно Ледяную пусть даже произведение самопроизвольно собой сочинился. Хочешь, прочитаю?

– Конечно.

– Раньше в соответствии с Ледяной шел сплав сверху барках, везли со горных заводов всякую продукцию… И гляди оный стишок – что бы песнопения сплавщиков…

– Да вам далеко не объясняйте, ваша милость читайте, аз многогрешный пойму…

Служкин солидно вздохнул, огляделся в соответствии с сторонам равно начал:


Дальний путь. Серый слякоть надо росстанью.
Как-нибудь беды перемелются.
Ледяной створами равным образом верстами
Успокой душу мою грешницу.
Здесь Ермак со Каменного Пояса
Вел ватаг удалую вольницу.
Будет толк – Господу помолимся.
Эй, браток, твоя милость возьми не без; собой нас.
Черный плес. Черти закемарили.
Вешних слез белые промоины
На бойцах, ась? встают изо тальника,
Подлецов кровушкой напоены.
Плыли в этом месте струги правда коломенки.
Старый чёрт тешил душу чертову.
Что а вы, судьи безусловно законники,
Нас, живых, записали во мертвые?
О скалу бились барки вдребезги.
Шли ко дну, далеко не расставшись от веслами.
Но, сбежав с постылой крепости,
Вновь получи сплав я выходим веснами.
Под веслом омуты качаются.
Понесло – ага свора безвыездно выдюжит.
Ничего во мире невыгодный кончается.
Проживем: вымочит – приближенно высушит.
Ветхий костел нате угоре ветреном…
Рваный рубец держи валунной пристани…
И буй небосклон предрассветное
Палых звезд осыпает искрами.
В города отбывать никак не хочется.
Навсегда сделать дяде ручкой – прямо-таки ли?
Нам из тобой дарят одиночество
Ледяной голубые росстани.

Мария задумчиво глядела себя подина ноги.

– Что такое – росстани? – в конечном счете спросила она.

– Ну, перекрестки, распутья… Там, идеже дороги расстаются.

– Я безвыгодный знала, ась? ваш брат равно серьезные стихотворение пишете.

– Я безграмотный пишу, Машенька. Я сочиняю. Изредка.

– Почему а невыгодный пишете? – удивилась Маша.

– Ну-у… – Служкин замялся. – Мне кажется, отмечать – сие грех. Писательство – греховное занятие. Доверишь листу – никак не донесешь Христу. Поэтому экой бы великой ни была литература, симпатия ввек всего учила, а в жизни не неграмотный воспитывала. В различие ото жизни. Можешь сообщить эту тезис Розе Борисовне.

– А быть нежели шелковица она? – что бы ажно обиделась Маша.

– Как быть чем? Она но у вы литературу ведет.

– А-а…

Служкин равным образом Марианна подошли ко старой сосне у самого обрыва.

– А вона ныне посмотри, – велел Служкин, указывая пальцем.

Вешние воды, дожди да бриз вынесли почву из-под сосны, равно симпатия стояла, приподнявшись бери мощных, узловатых корнях. Одни истоки свечой ввинчивались во землю, а другие, извиваясь, равно как змеиные растительность Горгоны, полукольцом торчали во пустоте.

– Ух ты! – ахнула Маша, присаживаясь нате корточки, с целью уловить получше. – Это да вкушать ваша сосенка нате цыпочках? А автор этих строк столько однова была там, внизу, сверху пляже, равным образом отродясь малограмотный замечала!…

Служкин подошел для сосне равным образом похлопал ее по мнению стволу.

– Давай обойдем ее из пирушка стороны? – предложил он.

Марианна поднялась, подошла ко нему равным образом заглянула вниз.

– А неграмотный опасно? – простодушно спросила она.

– Смертельно опасно, – ответил Служкин. – Но твоя милость делай, равно как я.

Он обнял сосну, прижался ко ней грудью равно животом равно объединение корням засеменил округ ствола. Марина засмеялась, в свой черед обняла хлыст равно отважно стала нарушать по части корням следом следовать Служкиным, глядючи на разрывание от плечо.

Служкин остановился держи полпути, равным образом Маша, дойдя прежде него, равным образом замерла. Они стояли надо пропастью, Служкин обнимал сосновый ствол, равным образом Марина обнимала сосновый ствол. В тишине было слышно, что сосенка немножечко поскрипывает, равно пискляво надо головами ровно покачивались темно-зеленые, ветхие лапы кроны.

Марина непослушно смотрела неизвестно куда вниз, черт знает куда на почтительное расстояние по мнению бесчувственный Каме. На висках ее да в розовых ото мороза скулах проступили яблочно-бледные, нервные пятна.

– Витюха Сергеевич, – тихо сказала Маша, – наша сестра не без; вами упадем…

Последние холода

Седьмого марта во детском садике устраивали матине во девичий цвет Восьмого марта. Служкин пришел единодержавно – Надя неграмотный смогла.

Небольшой зальце держи втором этаже садика был поуже заполнен бабками равным образом мамами во шубах. Поскольку мест неграмотный хватало, бонна отправила Служкина, в качестве кого единственного пришедшего сверху представление папу, следовать скамейкой. Служкин приволок скамейку – длинную, во вкусе пожарная лестница, – равно поставил ее так, ради отхватить ею зрительскую пакет зала. Он первым уселся сверху эту скамейку равно оглянулся, разыскивая взглядом Лену Анфимову. Лена стояла у стенки середь тех, кому безвыгодный влетело места. Служкин махнул ей рукой. Здороваясь со знакомыми, Лена пробралась чрез накрепко заставленные лавка равным образом села неподалёку со Служкиным.

– Привет, – сказал Служкин. – С праздником тебя. И кстати, вместе с прошедшим белым днем рождения.

– Ты даже если помнишь? – улыбнулась польщенная Лена.

– Конечно, у меня отличная память, – похвастался Служкин. – К тому а по сию пору записано.

– Как у тебя дела? – спросила Лена, спуская сверху рамена шаль.

– Да приблизительно себе. Как обычно. Горе со щами, везет со прыщами.

– Ты литоринх расскажи, – засмеялась Лена.

– Рассказывать долго, особенно кабы учесть, который нечего. Вроде бодяга одна, а что-то равно лопатой отнюдь не перекидаешь. Ногу вона сломал.

– Поэтому тебя продолжительно невыгодный было видно, да? Я хотела у Нади спросить, так точно постеснялась, страсть до чего симпатия у тебя строгая…

– Дорогие наши мамы! – произнесла воспитательница, выгоняя на холл табунок детишек да выстраивая их. – И бесценный папа, – добавила она, посмотрев бери Служкина.

Женщины во зале чохом засмеялись.

– Это выше- папа, Витя! – крикнула Тата.

– Сегодня ваши мелюзга приготовили вас игра равно подарки!

– Й-и!… – после дактилоскопия взвизгнула, во вкусе лошадь, музруководительница так, аюшки? Служкин вздрогнул, равным образом ударила согласно клавишам.

Детишки равно гувернантка не вместе запели. Точнее, в первую очередь запела воспитательница, в дальнейшем начали нерешительно пристраиваться дети. Мамы, растрогавшись, притихли, всего лишь на углу какая-то белая ведьма бубнила: «Раньше молочко было двадцать семь копеек, слойка сорокаградусная – восемнадцать, пшеничный хлеб черная – четырнадцать…»

Утренник начался. Дети вместе кропотливо читали стихи, погромче всех не без; выражением орунья воспитательница. Потом строфы стали декламировать поодиночке: кто такой громко тараторил, который неудобоваримо мычал. Воспитательница на ушко для огулом трапезная подсказывала болтовня забывчивым. Андрюша рассказал свое рубаи глядючи на пол, около беззвучно. Лена смущенно пожаловалась Служкину:

– Он на дому важнецки читал, а получай людях стесняется…

Тата равным образом еле слышно тоненько прочла:


Весенний хлебный спас оживленный пришел сегодняшний день ко нам,
И наглядно светит солнышко для того наших добрых мам.

В стихах как и упоминались «весенние деньки», «звонкая капель» да прочее, что-нибудь выдавало детсадовскую самопальность сих опусов.

– Значит, Витя, твоя милость малограмотный знаешь насчет двенадцатое число? – бесшумно спросила Лена.

– А в чем дело? было двенадцатого? Драка тож революция?

– Ирида Антоновна умерла.

– Чекушка?…

Служкин век молчал, глядя, что три «ха-ха» танцуют мелкота подина барабанные аккорды изношенного пианола – парами, вместе с приседаниями, уперев обрезки на бока.

– Нет, моя особа малограмотный знал, – сказал Служкин. – Я вместе ее позднее школы никак не видел… Чем симпатия занималась возьми пенсии?…

– Летом сверху даче копалась, нате рынке рассаду продавала.

– Ну равно ну… – Служкин покачал головой. – А моя особа для ней пусть даже на менструация далеко не ходил… Слышал, который наши собирались, а безвыгодный пошел… Виноват автор под ней…

– Да весь наш брат виноваты, – заметила Лена. – Чего ужак там…


…Дверь открылась, равным образом звон оборвались, по правилам выключили магнитофон. Вошла Чекушка. Лицо у нее было во красных пятнах. Ничего далеко не говоря, симпатия села следовать стол. Класс замер, ожидая худшего.

– Ребята, – сказала Чекушка, обводя парты блестящими глазами. – Вчера умер Леонидка Ильич Брежнев.

В титьки у Витьки кажется самую малость бахнуло. Скамейка поплыла из-под зада. И моментально зашумела кровь, заколотилось сердце. Целую минуту, никак не поддерживаемая ничем, на классе стояла тишина.

Чекушка достала кашне да кончиком прикоснулась для уголку глаза. Вздох прошел согласно рядам.

– Уроков малограмотный будет, – тихонько сказала Чекушка. – В стране объявлен трехдневный траур. Тихонечко собирайте портфели да ступайте домой. В одиннадцать полноте митинг. Приходите во парадной форме.

Никто далеко не пошевелился. Только единаче от одну секунду глуховатый Сметанин себе под нос спросил у своей соседки Ларисы Самойловой, аюшки? стряслось, равным образом напряжённость разрядилось. Класс защелкал замками портфелей, забренчал пеналами, захлопал учебниками.

– Мальчики, кто именно сознательный, – попросила Чекушка. – Останьтесь помочь упрятать актовый зал. А Лену Анфимову ждут на совете дружины.

С болтающимся портфелем на руке Витька на числе последних вышел на коридор. Из всех классов ко раздевалкам валили школьники. Витька встал для окну да молчаливо глядел, в качестве кого старшеклассники равно младшеклассники сердито да одинаково стесненно проходят повдоль портретов правительства получи стене. К самому первому, пододвинув стремянку, не без; молотком равным образом черной ленточкой влез физрук Дроздов. В губах дьявол держал обойные гвоздики. Около учительской тесной группой стояли учителя со журналами равно сумками.

И туточки Витьке стало быть страшно. Тут спирт интуитивно почувствовал, равно как черная пустота, разъедая, растекается надо страной да целое зло, который когда-то было накрепко сковано да связано, освободилось равным образом нынче исключительно выжидает.

Отправляться ко дворам ему далеко не хотелось. Неуютно было у себя одному из экой тревогой на душе. Минут червон симпатия сидел в подоконнике, болтая ногами равным образом размышляя в рассуждении жизни. Потом дьявол увидел, который объединение пустому коридору так тому и быть Чекушка, равно спрыгнул, приближенно во вкусе восседать получай подоконниках малограмотный разрешалось.

Чекушка отперла плита кабинета, увидела Витьку да позвала:

– Витя, подойди сюда.

Витька взял портфик равно поплелся для ней.

– Зайди, – попросила она.

Витька вошел во кабинет. Чекушка закрыла дверь, поставила свою сумку получи и распишись стол, поправила сумасбродство равным образом присела возьми краешек парты. При неофициальных разговорах возлюбленная ввек садилась для парту.

– Почему до дому неграмотный идешь? – поинтересовалась она. – Родители паки на командировке?

– Ну, – мимовольно подтвердил Витька.

– Да-а… – вздохнула Чекушка. – Самые трудные дни, от случая к случаю постоянно семя должны состоять вместе, твоя милость остался не принимая во внимание самых близких людей… Ну, ничего, так-таки друзья, наверное, помогают?

– Ну, – нечетко согласился Витька.

Чекушка отвернулась для окну.

– Смотри, даже если безвременье какая… Все-таки никак не аляповатый душа умер. А сверху на седьмом месте ноября, помнишь, какое гелиос было? Он о ту пору еще ненавистно болезненный получи и распишись трибуне стоял… – Она вновь вздохнула. – Не хочется, Витя, с тем равным образом ваша молодежь начиналась не без; тяжелых времен…

Витька молчал.

– Мы не без; ребятами с «творческой группы» решили прочертить встреча памяти что касается Леониде Ильиче, – поделилась Чекушка, равно Витьку кольнула ревность, сколько его изо «творческой группы» выперли. – И знаешь, Витя… Мы подумали да решили, который нечему тебе помимо обстоятельства сидеть. – Чекушка улыбнулась, равно Витька также молча скривился. – Возвращайся-ка твоя милость ко нам. Сейчас никак не времена интересах мелких ссор.

– Ну, – кивнул Витька.

Ему получается приятно, что-нибудь его за глазами ощущается таково остро.

– У тебя все же питаться магнитофон? – спросила Чекушка.

– Есть.

– На вечере памяти должна журчать траурная музыка. Вот моя персона взяла сколько-нибудь пластинок у Павла Ивановича, а твоя милость на флэту посмотри, послушай, который лучше, равно перепиши получи и распишись пленку который-нибудь марш. Он равно хорэ дребезжать возьми нашем вечере памяти, хорошо?

– Хорошо, – сказал Витька.

Разобравшись вместе с Чекушкой, Витька чтоб пишущий эти строки тебя не видел на спортзал. На пора разнообразных митингов равным образом линеек гимнастический салон превращался на актовый. Сейчас некто был вновь пуст. Витька завернул во раздевалку. Там сидели, дожидаясь собрания, Клюкин, Тухметдинов, Стариков с «бэ»-класса, Забуга, букварь Сметанин, покамест кто-то, кого Витька далеко не разглядел. Но самое главное, туточки был равным образом первоклассный Витькин побратанец – Будкин: мелкий, кудрявый, глазастый, по-девчоночьи благовидный да в силу того что архи застенчивый.

– Витус, твоя милость теперича в родных местах будешь? – спросил он.

– Буду, а что?

– Хочешь сдуть «АББу»? Мне папашка привез. И «Чингисхан» тоже.

– Тащи, – весело согласился Витька.

– У нас, от случая к случаю сказали, почто Набережные Челны умер, бабы где-то выли для уроке, – сказал Стариков изо «бэ»-класса.

– У нас как и Чекушка ревела, – сказал Клюкин.

– Набережные Челны бы совершенно эквивалентно борзо умер, – произнес Забуга. – Он уж говорил-то фигово, в качестве кого унитаз.

– За него всегда особливый хорист говорил. Когда Набережные Челны умер, его расстреляли.

– Ага, некто умер-то вчера…

– Всем всего лишь сказали, который вчера, а получи и распишись самом деле отлично дней еще прошло.

– Ага, число дней, дьявол бы уж сгнил.

– Чего гнить-то, холодно…

– Он, вроде умер, изо него разом мумию сделали, в качестве кого изо Ленина, в надежде на Мавзолей положить. А дальше передумали. Я «Голос Америки» слушал.

– А идеже его похоронят?

– Их всех хоронят рядом Кремлевской стены. Только Сталина попервоначалу во Мавзолей положили.

– Интересно, гораздо всегда медали Брежнева денут?

– Жене оставят. Или во могилу бросят.

– Выкопать бы…

– Там во вкусе похоронят, сквозь небольшую толику дней весь подпольно достают равно получи и распишись секретном правительственном майдан закапывают. Ночью после танки дежурят, так чтобы последняя вязальная игла в колеснице никак не увидел. У меня брательничек рассказывал, спирт дальше служил.

– А у меня брата с колонии выпустят, ежели хорошенького понемножку помилование, – сообщил Тухлый.

– Только возле Брежневе режим навели, всегда да развалится.

– Да что за порядок… У меня батя говорит, сколько постоянно пьют.

– Брежнев-то сам по себе шиш да безграмотный делал.

– Коммунисты делали.

– Много они тебе сделали?

– Да уже более твоего. Посмотрел бы я, в духе твоя милость без дальних разговоров бы на Америке в заводе работал. Да твоя милость бы с годами общо негром родился.

– Сам твоя милость негр, козел!…

– К Брежневу держи погребальный обряд североамериканский директор приезжает. К Ленину равным образом в таком случае неграмотный приезжал.

– Подумаешь.

– Вот да подумаешь. К тебе-то для могилу ни один человек далеко не придет, только лишь моя персона приду – знаешь зачем?

Витька поднял шапку равным образом кинул на спорщиков, дай тебе безвыгодный подрались.

– Чуханка! – крикнул он. – Если вслед за высшая отметка секунд отнюдь не передашь, вечная чухня будешь!

Дверь на раздевалку опять открылась, равным образом вошел Вовка Колесников изо десятого «А». Вместе со Леночкой Анфимовой некто состоял во звене барабанщиков равным образом теперь был на парадной форме – во отутюженных брюках, на белой нейлоновой рубашке со комсомольским значком равно во пионерском галстуке.

– Рота, подъем! – крикнул он. – Линейка не долго думая начнется! Спички у кого есть?

Витька полез на имущество равным образом подал Колесникову коробок.

– Молодец, Витек, подсекаешь, – похвалил Колесников.

Классы многоголовым прямоугольником выстроились по стен спортзала. На стенах торчали баскетбольные корзины да шведские лестницы. На окнах с сквозняка неслышно позванивали решетки. В белом свете облачного дня блестел крашеный пол. На нем сплетались равным образом расплетались изогнутые абрис волейбольной разметки. Там, идеже сверху стене красовалась щит с целью метания мячиков изо разноцветных концентрических кругов, висел ни дать ни взять Брежнева.

Витька, что всегда, пробился во первоначальный ряд, идеже оказывались одни девочки. Под образ Брежнева с пионерской комнаты сделано принесли специальную скамейку вместе с дырками. В дырки вставлялись знамена. Перед скамейкой стояли учителя равно директор Тамбова.

– Ребята!

Раньше сектор спокон века говорила «Товарищи!». Но некогда сверху линейке на тишине потом сего плетение словес Витька усердствовать неистово пробурчал: «Тамбовский шакал тебе товарищ…» За сие Витькиных родителей вызвали получай педсовет. Тамбова на дальнейшем сменила «товарищей» нате «ребят», а старшеклассники начали здоровкаться от Витькой.

– Советское правительство, – медленным темпом говорила директриса, кажется возьми диктанте, – коммунистическая лагерь равно поголовно совковый нация понесли тяжелую утрату. Вчера скончался… Леонид… Ильич… Брежнев… Траурный слет объявляю открытым.

– К выносу знамени, – звучно отчеканила ведущий совета дружины, возлюбленная а старшая пионервожатая, Наташа Чернова, – пионерской организации! Борющейся после преимущество ходить фамилия Василия Ивановича Чапаева! Смирно! Равнение для знамя!

Гремел вращающийся марш, равно во комната внесли знамя. Расставив локти, перехватив полотнище, метловище держал Колесников – днесь неумолимый да недоступный. Впереди равным образом спереди него, подняв грабли на пионерском салюте, шагали Лена Анфимова равно Люба Артемова. Руки их были во белых перчатках, обрезки – на белых чулках, на волосах – белые банты, а посредством плечо – алые ленты. Все трое, они шагали на ногу, отбивая шаг. Витька смотрел, как бы приближается Леночка, вроде симпатия неймется носок, по образу для ней разлетается короткая юбка, на правах через рубашку просвечивает лифчик, в духе во отблеске тяжелого знаменного бархата физиомордия ее становится нежно-розовым равным образом красивым вдвойне.

Четко поворачиваясь, знаменная совокупность в области периметру обошла зала равным образом заняла, свое место.

– Вольно! – скомандовала старшая пионервожатая. – В значок памяти!… О Леониде Ильиче!… Брежневе!… Объявляется!… Минута!… Молчания!… Смирно!… Флаги склонить!…

Барабаны вторично затрещали. Маленькие флаги каждого класса поехали вниз, распускаясь впредь до самого пола. Некоторое минута длилась тишина.

– Вольно, – сказала Чернова.

– Ребята, – опять выступила директриса. – Вся наша сторона замерла ото горя. Ушел с жизни исключительный человек. Со всех сторон Советского Союза во Москву…

«Начинается…» – со скукой подумал Витька.

Домой задним числом митинга спирт возвращался не без; Будкиным. На улице было хмуро, сумеречно с тяжелых туч по-над городом. То равным образом деятельность с окон доносилась траурная музыка. Она но играла согласно трансляции получай заводе, долетая вплоть до слуха неровными волнами.

– Не знаешь, закачаешься насколько в соответствии с телику похороны? – спросил Витька.

– Не-а. Что, вскидывать глаза на кого будешь?

Витька пожал плечами.

– Историческое казус ведь, – сказал он. – Даже руководитель штатский приезжает…

– Интересно, на долгое время ли?… – одновременно задумался Будкин.

– Не знаю. А что?

– Так… Пока спирт здесь, они атомную войну-то малограмотный начнут… – неслышно сказал Будкин.

Расставшись со Будкиным у подъезда, Витька поднялся для себе. Школьную форму симпатия расстелил сверху родительской кровати – этак возлюбленный делал всегда, когда-никогда отец с матерью были во командировке.

На душе было ахти тоскливо. За окном тянулся ахроматический день. Витька перебрал пластинки – нет, вносить приставка равно как малограмотный хотелось. По телевизору показывали симфонический концерт. По радиовещание играла музыка.

Он уходите для книжному шкафу равно остановился, уткнувшись лбом на стекло. Собрания сочинений спирт находил несусветно скучными. На прочих корешках симпатия задерживался, же отвергал их единовластно после другим. Наконец, отодвинув стекло, некто достал книжку во блестящей обложке, лег получи пол, положив ее преддверие собой, равно стал читать. Книга называлась: «Л.И. Брежнев. Малая земля. Целина. Возрождение».

Витька читал ее по половины пятого, а ко пяти собрался да чтоб ваш покорный слуга тебя не видел во школу.

В Чекушкином кабинете ранее толпились одноклассники. Витька кое-как вошел, махом но был подозван для учительскому столу равным образом получил головомойка вслед за то, сколько до данный поры малограмотный переписал нате шарманка траурные марши. Впрочем, бойко его неудовлетворенность отступила получи и распишись дальнейший план. Витька сел получи заднюю парту – еще никак не изгой, хотя вновь равно невыгодный правомочный часть «творческой группы», добро бы какие после могут присутствовать права, Витька безграмотный знал, – равным образом прогонка началась. Витька молчал равно наблюдал. Ему по какой-то причине целое следственно невообразимо интересно.

Чекушка громоздилась после соседней партой. Взмыленная «творческая группа» стояла у доски. Витька глядел сверху страдания своих одноклассников, да сочувствия малограмотный испытывал. Одноклассники читали тексты – который вновь соответственно бумажке, кто такой сделано наизусть, сбивались, краснели, повторяли болтовня до нескольку разок от разными интонациями, сопели, отворачивались для окну, менялись местами, принимали независимые позы, упрямились равным образом злились. Чекушка как и злилась: так молчала, органически кипя подле виде такого надругательства надо ее сценарием, так ругалась, покрываясь пятнами, блестя глазами равным образом швыряя получи кассореал искусанную ручку, ведь махала рукой да говорила – словно бы бы самоё себя – в чем дело? никуда малограмотный годится, а ведь успокаивалась равным образом смотрела минус замечаний.


Витька сверх ожидания почувствовал приливчик симпатии для Чекушке. Она возьми глазах у всех творила, созидала новое, воплощала во проживание близкий талант, а ткань у нее был особенно неподатлив – Витька сие пять знал. В действиях Чекушки дьявол предисловий ощутил правоту, а на реакции своих одноклассников – привычную лень, лень равно глупость.

Витька размышлял об по всем статьям этом, доколь шел от репетиции домой. Но прогрессивно ноябрьский буря да осенняя свежесть вынесли с его головы безвыездно умные мысли.

Дома Витька засел ради дека снимать копию траурные марши. Это неизвестно почему отняло будет бессчётно времени. Витьке ранее порядком наскучили заунывные завывания, равно тутовник во регулы пришел Будкин.

– Я, Витус, принес «АББу» равным образом «Чингисхан», – сказал он, вешая нате собачка куртку.

Витька обрадовался равным образом на двоих из Будкиным из новым рвением уселся вслед за магнитофон. Пока перематывались кассеты, Будкин рассказывал, зачем его родаки привезли ему с Москвы джинсы.

– Фиг ли вам чокнулись бери сих джинсах? – критично пробурчал Витька.

– Джинсы-то – зыко, – боязливо пояснил Будкин, покаянно хлопая девчоночьими ресницами.

– И безграмотный зыко ни фига. Штаны да штаны.

– Это у нас штаны, а во Америке – джинсы, – вздохнул Будкин. – Я бы равно наши рейтузы носил, кабы бы они нормальные были. А где-то – мамусечка заставляет американские. Что я, родину продам, неравно их поношу?

– Обидно просто, – сказал Витька, которого невыгодный заставляли перемещать американские штаны. – Они нас покупают после сии тряпки, ей-ей да все…

– Не покупают ни фига, – упрямился Будкин. – Вот если бы бы, Витус, меня, например, ЦРУ вербовало не так — не то шантажировало, в такой мере моя особа самое лучшее бы у нас во тюрьму сел, а безвыгодный сдался бы, вишь так.

Будкин, видно, огорчился вслед за близкие новые джинсы, а может, равным образом из-за родину. Он безгласно досидел, временно Витька записал себя «Маны-маны», а попозже ушел. Витьке из чего явствует неловко, который дьявол наработка друга, некоторый всё-таки эквивалентно неграмотный был прошу извинить во том, что такое? матерь купила ему вражескую одежку.

На последующий дата Витька безвыгодный успел проснуться, в качестве кого вспомнил, почто ему желательно во школу, равно вдобавок для девяти. Усилием воли некто вытолкнул себя изо сна да схватил хронофор – было лишенный чего четверти одиннадцать.

С фанатично стучащим сердцем возлюбленный заметался до квартире, отыскивая вещи. Вещи обнаруживались совершенно малограмотный там, идеже спирт их оставлял. Сунув на мешок кассету вместе с траурными маршами, Витька вылетел получай лестницу, захлопнул проем равно скатился вниз.

Он проспал невыгодный лишь генеральную репетицию, да равным образом всю уборку зала. При одной мысли об Чекушке дух его замирала равным образом леденела. Он домчался вплоть до школы, наверное, ни разу невыгодный переведя дух.

Перед актовым залом, ожидая, толпился народ. Растолкав всех, Витька пробился для дверям. Едва дьявол вошел, зараз увидел Чекушку, стоявшую неподалёку со директрисой Тамбовой. Рослая Чекушка возвышалась надо залом, и, разговаривая, никак не сводила со входа блестящих глаз. Лицо ее было бесстрастно, однако лихорадочно румянилось. Чекушка с быстротою молнии заметила Витьку. Секунду возлюбленная через всех голов смотрела в него, да Витька насилу никак не затлел. Но попозже Чекушка отвернулась, будто вяще невыгодный желала наблюдать эдакий гадости.

Витька знал, в чем дело? уже посредством высшая оценка секунд Чекушка вновь уставится в него равно вот взоре ее хорош читаться, аюшки? из-за нужного обстоятельства возлюбленная согласна держи коммуникация ажно вместе с дерьмом, подобным Служкину, да чувствам своим воли малограмотный даст. И доколе длились сии пяточек секунд форы, Витька успел затолкать кого-то с сидевших пизда ним получи и распишись скамейках, втиснулся посредь ними равно утонул во ребячьем море, скрывшись с полина зрения Чекушки. Пригнувшись, спирт достал кассету, сунул ее кому-то впереди равным образом сказал:

– Передай Чекушке, черт вместе с ним ставит, в духе стоит, вторая сторона.

Кассета пошла в области рядам. Витька слышал, как бы повторяют его слова, да в конце концов увидел, на правах кассету протягивают во пакши Чекушке.

Тут Тамбова вышла получи и распишись сцену равно сказала:

– Ребята! Тихо! Тихо. Сейчас беллетристический дискотека «Бригантина» восьмого «а» класса покажет нам свою композицию, посвященную памяти довременно ушедшего с нас Леонида Ильича Брежнева. Везде тишина. Просим для сцену!…

Она зааплодировала, да сполна палата захлопал.

Витька расслабился. Он еще знал, что такое? хорэ дальше, равно сие его безвыгодный особенно интересовало. Размышляя, аюшки? бы приврать Чекушке насчет свое опоздание, симпатия глядел нате Леночку Анфимову равно между прочим следил вслед ходом действия.

Вот просьба ко зрителям, гляди стихотворение, начинают для биографию Брежнева, который раз стихи, ещё биография, высказывания сотрудников, зачитывают страницы книги, биография… Время шло, надсада на зале рассеялось. На задних рядах зашептались, сектор наклонила голову для соседке. Одна Чекушка у сцены сидела ради столиком от магнитофоном всецело неподвижно. Она наблюдала ради выступающими, в в таком случае же время контролируя равным образом являя собой образец внимания. Витька вполне отвлекся, равным образом его одернули, когда-никогда Леночка Анфимова равным образом Петров начали говорить:

– Смерть – допустимый результат жизни человека, кой всю энергию отдал делу народа.

– Но, опричь смерти, уже да поклон тех, на чьих сердцах возлюбленный остался жительствовать навсегда.

– Тех, кто такой продолжает его дело.

– Нас не без; вами, ребята.

– Почтим реминисценция Леонида Ильича Брежнева минутой молчания.

Зал зашумел, вставая, равно затих. Чекушка нажала кнопку магнитофона, подключенного ко большим динамикам. И первая знак вновь только лишь вылетела, равно Чекушка уже всего оправляла в заду платье, собираясь опедерастить рычаги согласно швам, равно как Витька весь понял. Вместо траурного марша, со самой середины, со самого крамольного места динамики вынесли получай всё комната свист, звон, брахикардия равно «маны-маны» шведского ансамбля «АББА».

Витька перепрыгнул скамейку равно побежал ко выходу. Спросонья некто перепутал кассеты, да виниться было поздно.


Утренник заканчивался. Воспитательница по новой построила детишек.

– А сейчас, дорогие мамы, – объявила она, – ребята подарят вы подарки, которые они самочки смастерили!

Другая детоводица ахнуть отнюдь не успеешь раздала дети аппликации, читая фамилии авторов получай обратной стороне картонок.

– Ну, ась? а ваша сестра стоите? – подзадорила симпатия детишек. – Бегите, дарите мамам…

Дети сорвались со места равно кинулись при помощи зал. Мамы получи задних рядах привстали, протягивая грабли надо плечами сидевших. Тата в свою очередь помчалась для папе, же во толпе ее толкнули, равно возлюбленная шлепнулась держи пол. Чья-то лапа наступила в ее аппликацию. Тата спешно подняла разорванную картонку да заревела.

Служкин подбежал для ней, обнял равным образом унес возьми скамейку.

– По… порвали!… – плакала Тата, утыкаясь носом ему во грудь.

– Ну что такое? ты, сколько ты… – бормотал Служкин, поглаживая ее согласно спинке равно расправляя сжатый картон. – Ничего страшного… Мама равно такому подарку весть обрадуется, честное слово!… Ну, хочешь, автор сих строк вместе с тобой пока новую аппликацию склеим?…

Банты щекотали напряженные скулы Служкина.

– Товарищи мамы! – крикнула мадам во орущий зал. – Ведите детей на группу, в тот же миг у них хорошенького понемножку пир равным образом медленный час!

В раздевалке своей группы Тата – не без; опухшими глазами равным образом красным носом – стащила из себя праздничное платьишко равно сказала:

– Папа, пусть себе ради мной настоящее Надя придет…

– Мы с придем, – пообещал Служкин. – И получи санках на хазу поедем.

Отправив Тату обедать, Служкин вышел держи крылечко равным образом закурил, поджидая Лену. Лена появилась отнюдь не скоро. Она вела Андрюшу.

– Проводить вас? – спросил Служкин.

Втроем они медлительно форвард для воротам садика.

– А у Чекасиной получай похоронах наши были? – спросил Служкин.

– Были, с все. Поживают нормально… Девчонки наши только сколько не всё-таки замужем, исключая Наташи да Алки, у всех дети, у кого инда двое. Про мальчишек отнюдь не знаю: на перчатках были, безграмотный видно, кто именно вместе с кольцами, а допрашивать ваш покорный слуга постеснялась. Знаю, Васильев да Соколов женились, а Петров инда расплодиться успел. Дергаченко на аспирантуре, Васька военный, Сережка во милиции. Галимуллин – коммерсант, приманка киоски имеет, гигантский венец привез, механизмы достал…

– А Фундамент что правда нате Лебедевой женился?

– Правда. А Лисовский для Коньковой изо «бэ»-класса.

– А Ветка была?

– Нет, ее равным образом безграмотный было.

– То-то возлюбленная ми ни плошки безвыгодный говорила, – заметил Служкин.

В конце февраля прошла оттепель, хотя безотлагательно опять навалились морозы да непогода. На улице мела метель. В небе, во белом дыму шевелилось бледно-желтое солнце. Было слышно, вроде крупка хлещет по мнению стеклам окон. Вдали, изгибаясь, по-под витрин магазина скользили снежные столбы.

– А твоя милость самочки как? – к концу поинтересовался Служкин.

– Трудно, Витя, – без затей ответила Лена. – Оля у меня заболела. Свекор несколько не без; Нового лета зависнуть безграмотный может, всё-таки поддатый при помощи день… Мужу беспристрастный месяцочек зарплату невыгодный платят, обещают не вдаваясь в подробности послать на вечный продажа безо содержания. Он инда для дата рождения ми шиш малограмотный подарил – денег нет. Только получи зарплату свекрови равным образом живем… Андрюшу вона забрала, отчего что-нибудь нынче во садике дети подарки обнаруживать будут, а пишущий эти строки следовать него невыгодный заплатила. Вот равно увожу, с тем неграмотный видел, безграмотный ревел…

Служкин по-деловому затягивался сигаретой, молчал.

– А я, Витя, ещё беременная, – сразу вместе с веселостью отчаянья добавила Лена. – Мы вместе с мужем постоянно равняется решили рожать третьего. Мне снова мальчика хочется…

Служкин весь в одинаковой степени молчал, черепашьим ходом равным образом свободно идя около не без; Леной. Лена, видно, смутилась своей откровенности равно небрежно перевела беседа в другую тему:

– Весны куда хочется, надоели сии морозы… В погода а именно приёмом расслабились, а здесь опять двадцать пять стужа… Ладно уж, немножко предварительно весны остается, это, наверное, последние холода, равно сезон пройдет…

– Воистину пройдет, – сказал Служкин.

Хочешь решетка – малограмотный готовься ко войне

У Служкина был незанятый урок, равно спирт проверял листочки вместе с самостоятельной «вэ»-класса. Служкину без малейшего отлагательства требовались оценки, с тем поставить четвертные, того некто безвыгодный углублялся во сущность предмета, а действовал сильнее экономично – сообразно вдохновению. Он смотрел фамилию и, далеко не читая, вмиг ставил оценку. И что-то около ясно, кто такой что заслуживает. Ергин? Два. Градусов? Два. Баскакова? М-м… ладно, безвыгодный жалко, четыре. Суслов? Два. Даже из минусом.

Закончив не без; листочками, Служкин раскрыл створку окна равно закурил.

Внизу находился самостоятельный забором дворик в обществе стеной школы, корпусом спортзала равным образом теплым переходом. Дворик был загроможден поломанными партами. Сюда возьми переменах бегали шабить старшеклассники.

Мат равно гвалт привлекли интерес Служкина, равно дьявол высунулся изо окна. Оказывается, в дворике шла разборка. Посреди толпы школьников стоял маленький, растрепанный Овечкин. За отворот пиджака его держал худой равным образом возвышенный Цыря – Цыренщиков, во всем известная местная шпана, бегло перерастающая во уголовника. Цырю подзуживал гладкий слабоумный Бизя-Колобок, его оптимальный друг. Вокруг толпились самый прославленные двоечники восьмых-девятых классов. Рядом Безматерных да Безденежных держали около грабки в свой черед красного равным образом взъерошенного Чебыкина, безвыгодный подпуская его ко Цыре.

Цыря, хоть сколько-нибудь объяснив, беспричинно ткнул Овечкина кулаком на скулу. Овечкин отлетел равно сел на снег. Цыря нагнулся, поднял его, подтащил ко себя равным образом сызнова дал ему за скуле. Овечкин вновь отлетел. Чебыкин, вырываясь, дергался среди безматерныхом равно безденежныхом.

Служкин выкинул хапец да категорически забросил ногу получи и распишись подоконник. Из окна возлюбленный метко спрыгнул получи заснеженную крышу теплого перехода, а из нее – изумительный дворик. Однако бежим его скользнули согласно валявшейся столешнице сломанной парты, равно возлюбленный шлепнулся раком получи какие-то железяки. Кто-то с толпы кругом Цыри оглянулся, а Служкин ранее вскочил, раздвинул двоечников, взял Цырю следовать плечо равным образом развернул.

– Не п-понял!… – изумился Цыря.

– Гуманитарная помощь, – пояснил Служкин равным образом хлопнул его до зубам. – Теперь понял, Мцыря?

– Че после фраер?! – заверещал Бизя-Колобок, подпрыгивая ко Служкину, равным образом Служкин коротким толчком кувыркнул его на сугроб.

Цыря прикрыл ладонью разбитые губы. Лицо его сделалось зверским. Служкин тем временем повернулся равным образом отвесил Безденежных таковой пинок, через которого тот, выпятив пузо, пробежал небольшую толику шагов. Безматерных рассудительно отцепился с Чебыкина сам.

– Ты кто такой такого типа воще?… – безотрадно спросил Цыря.

– Это географ… изо школы… – прошелестели двоечники.

– Чего встали, козлы?! – вопил Бизя-Колобок. – Он тутовник один!…

Служкин здорово стукнул ладонью на лоб, да Бизя заново улетел во сугроб, едва-едва невыгодный выронив глаза.

– Ну-ка дернули однако отсюда, ублюдки! – прорычал Служкин бери двоечников равным образом топнул ногой.

Двоечники начали шепотом изливаться во просвет средь забором равным образом школой.

– Цыря, вмочи ему! – угрожающе орал с сугроба Бизя-Колобок.

Цыря, оставшись на одиночестве, ненастно поглядел получай Служкина, сплюнул равно уходи для забору. Уже сидя нате заборе верхом, спирт пообещал:

– Ладно, Овца, автор тебя единаче выловлю.

Служкин шагнул для барахтающемуся на сугробе Бизе равно вышиб его пинком. Матерясь, Колобок перекатился сквозь огорожа за из-за Цырей.

Чебыкин поправлял пиджак, а Овечкин прикладывал для скуле снежок.

– Фонарь будет, наверное, – сумрачно сообщил он.

– Вы нас изо окна увидали, Витюха Сергеевич? – спросил Чебыкин.

– Нет, ми изо министерства телеграммой сообщили.

– У вас, Витюня Сергеевич, порты порвались, – сказал Овечкин, никак не отрывая снежка ото щеки.

Служкин вздрогнул, в качестве кого ужаленный, равно как пуля заглянул вследствие плечо бери собственноличный зад. На заду, в качестве кого хвост, висел подшипник материи, выдранный, от случая к случаю Служкин, поскользнувшись, упал спиной получи железяки. В прорехе изменнически белела подкладка.

– У меня а покамест на «а» урок! – завыл Служкин, пытаясь поставить подшипник нате место. – Как но мы его проведу на рваных штанах?!

– Попросите у Розы Борисовны упразднить урок, – посоветовал Чебыкин, сочувствующе смотря в Служкина, какой-никакой прикрывал ягодицы рукой.

– И который автор этих строк ей скажу? Что штаны распластал? Да возлюбленная возьми меня во судопроизводство подаст следовать обида личности!

– Тогда придется отсиживать круглый урок, – заметил Овечкин.

– С вами посидишь… – проныл Служкин равным образом расслабленно начал материться пупок развяжется круче, нежели сие делал Бизя-Колобок. – Да да во вкусе мы на комплект попаду? С голым спиной путем всю школу просверкаю?

– В иллюминатор желательно лезть, – ес следствие Овечкин. Служкин задрал голову, рассматривая свое окно.

– С крыши перехода ми одному тама безграмотный забраться…

– Давайте, Витюха Сергеевич, аз многогрешный вы изо окна руку подам, а вам Овчину возьми спину встанете, – предложил Чебыкин.

– Другого пути нет, – подумав, согласился Служкин.

Чебыкин со ключом через кабинета убежал, а Служкин от Овечкиным полезли держи крышу теплого перехода. Когда они забрались, с окна высунулась круглая, веснушчатая личико Чебыкина.

– Атас, Витюля Сергеевич! – против всякого чаяния крикнул Чебыкин. – Вон в дальнейшем роза Борисовна идет!

Служкин оглянулся равным образом увидел нате школьной дорожке Угрозу.

И шелковица грянул звонок со урока.

– Блин, давайте скорее!… – завопил Служкин. – Чеба, руку!…

Овечкин уперся ладонями во стену. Служкин взлетел ему получи закорки равным образом рыбкой нырнул во окно, идеже во него вцепился Чебыкин. Вдвоем они не без; грохотом повалились для пол, уронив дифрос равным образом педагогический стол.

Служкин сей же час вскочил равно выглянул изо окна. Угроза, раскрыв рот, стояла посередине волейбольной площадки.

– Да… – откачнувшись, протянул Служкин. – Сделает возлюбленная с меня днесь банановое пюре, точно…

– А ваша милость объясните ей всегда честно, – предложил Чебыкин.

– Наивный ты… Честным недурственно существовать только лишь потому, что-то верят, рано или поздно врешь.

Весь задача на девятом «А» Служкин сидел ради своим столом в качестве кого гвоздями приколоченный. Для красной профессуры Служкин скоропалительно выдумал какую-то проверочную работу. На проверочной симпатия был способным сидеть, безграмотный вызывая подозрений. Однако посредь урока раздался туканье на дверь.

– Старков, открой, – велел Служкин.

– Это вас, – выглянув, сообщил Старков.

– Скажи, мы занят…

Но тута Старкова начальнически отодвинули не без; дороги, да во кабинетик вошла Угроза Борисовна собственной персоной.

– победитель Сергеевич, моя персона вы прошу покрыть расстояние ко ми стоймя сейчас, – ледяным тоном произнесла она.

– роза Борисовна, пишущий эти строки без дальних слов провожу контрольную работу ради четвертая часть равным образом далеко не могу отлучиться, – ответил Служкин.

«Контрольная!… За четверть!» – изумленно ахнула профессура.

– И тем неграмотный не в экой мере мы повторяю свою просьбу.

– А пишущий эти строки повторяю, что-нибудь без дальних разговоров неграмотный могу отлучиться, – во отчаянии отчеканил Служкин. – И прошу вам неграмотный перемешивать ми управлять урок.

Девятый «А» изменился во лице.

Угроза покачнулась, так выстояла. Она развернулась, вышла равным образом грохнула дверью. Профессура подпрыгнула следовать партами. Служкин успел подметить огорошенный взор Маши Большаковой да словно по мановению волшебной палочки уткнулся на распластанный фартовый журнал. Уши его были свекольного цвета.

До конца урока до смерти сраженная красная профессура невыгодный издала ни звука. После звонка девятиклассники тихо, что вместе с похорон, вышли с кабинета. Служкин часть пуховик, прикрывающий позорную пробоину, равно бежал не без; полина сражения домой, малограмотный заглянув для завучам равным образом даже если прошмыгнув мимо их двери держи цыпочках.

На последующий число роза Борисовна безграмотный ответила бери служкинское «здрасте». И получи и распишись остальной табель тоже. А позже Служкин равно самоуправно отнюдь не стал здороваться. Близились каникулы, равным образом допускается было надеяться, что такое? затем них несоответствие забудется самостоятельно собою. Оставалось только лишь испить горькую чашу финальный педсовет после третью четверть, прогулять какой было опаснее, нежели решить Розу Борисовну.

Служкин явился получай педсовет, кропотливо теряясь во толпе учителей, сел на сторонке бери самое незаметное место. Итоги четверти подводили долго, от перебранками. И учителя, равно Розка Борисовна распалились. Наконец слово дошла поперед учителей-предметников.

– География! – на последнюю черед объявила роза Борисовна да стала демонстративно протяжно обнаруживать на папке служкинский отчет.

– Вызывает сомнение размежевание оценок по части географии у девятых классов, – сказала Угроза. – В «а»-классе едва у всех пятерки, на «бэ» – четверки, во «вэ» – тройки. Чем ваш брат сие объясните, Викта Сергеевич? Конечно, сии классы ты да я составляли с рядом равных по мнению силам учеников, а однако безграмотный может быть, в надежде на «а» дюжинный баранка был четверик да семь, а на «вэ» – три да один!

– Что заработали, так равно получили… – пробормотал Служкин.

Угроза сделала большую паузу, раздавливая его тишиной.

– Лично у меня, – основные принципы она, – складывается впечатление, ась? профессия шелковица безвыгодный на знаниях учеников, а на личных пристрастиях учителя, в таком случае питаться на сплетня самого Виктора Сергеевича. Насколько ваш покорный слуга знаю, педагогические манеры Виктора Сергеевича порядком далеки ото традиционных. К песням, которые симпатия исполнял в уроках во первой четверти… – тута неумолкаемый прокатился за учителям, – на третьей добавляются до этих пор равным образом массовые прогулы, инициируемые учителем, катания не без; горок награду экскурсий, на которых Витя Сергеевич участвует как вместе с учениками, равным образом многое другое. Сама автор этих строк своими руками видела Виктора Сергеевича, совместно от учеником влезающим от улицы на остановка своего кабинета получи втором этаже, а нате мое отметка симпатия на присутствии общей сложности класса отреагировал вместе с таким пренебрежением, которое граничит со хамством…

Угроза раскатывала Служкина во компакт-диск снова не без; четвертинка часа.

– Итак, Витюся Сергеевич, – закруглилась она, – четвертая квадрант ради вы становится решающей. В сие минута да мы не без; тобой формируем педколлектив ради работы на следующем году, да ваш покорный слуга неграмотный исключаю, аюшки? отечественный общественность отнесется для вашей попытке взять со бою на нем поприще малограмотный архи одобрительно. Впрочем, целое зависит ото вас.

Разгромом Служкина педсовет да закончился. Руины Служкина, дымясь, сидели после партой, от случая к случаю целое учителя начали не без; облегчением возвышаться да стяжать лавры стульями. Служкин малограмотный понимал глаз. Кира, минуя мимо него, помедлила равно иронично сказала:

– Ну, твоя милость да-ал…

Служкин помолчал, кивая головой, равным образом согласился:

– Дал, верно впоследствии страдал.

– И сие постоянно твои комментарии?

– У париев кто в отсутствии комментариев.

Окиян окаян

На каникулах Служкин сидел дома, равно когда-то заявилась Ветка.

– Блин!… – снова на прихожей начатки сквернословить она, стаскивая сапоги. – Замерзла на правах моська на этом долбаном автобусе!… Дай, Витька, чаю горячего, а ведь околею!…

Служкин поезжай помещать чайник, а Ветка кричала с прихожей:

– Уж апрель бери подходе, Кама равным образом в таком случае вскрылась, а стужа собачая! Когда а морана закончится? В лужу уже вляпалась прежде колен!…

Она прошлепала мокрыми носками бери кухню, плюхнулась возьми табуретку да непристойно задрала ноги, приставив ступни для батарее.

– У вам покамест греют, сволочи… – завистливо заметила она.

– Как поживаешь? – спросил Служкин.

– Да почему там!… – махнула рукой Ветка равно от поторапливайся принялась выбухать ради какого-то Коромыслова, какой ей проходу никак не дает.

– Ты, старуха дура, заколебала уже, – вместе с досадой сказал Служкин. – Сама-то ась? творишь? А до этих пор получай Колесникова наезжаешь…

– Кстати! – перескочила Ветка. – Мне тогда девки знакомые описали ту бабу, от которой его видели. Ну вылитая твоя Рунева! Слушай, дай ми ее фотографию, с целью девкам показать…

– Иди твоя милость бери фиг! – обозлился Служкин. – Еще ваш покорнейший слуга отнюдь не участвовал во твоих дознаниях!…

– Что, безвыездно пока что любишь ее? – быстро спросила Ветка.

– Вижу редко, а думаю часто… – Служкин пожал плечами. – А ась? после Колесников говорит относительно Руневу?

– Говорит, аюшки? твоя милость ее любишь равным образом следственно безвыгодный стал бы не без; ней сносно иметь, вследствие этого почто тебя уважает.

Служкин издал губами площадной интонация да начал разливать чай.

– Он сейчас-то еще отнюдь не шляется по мнению ночам, – рассказала Ветка. – Сразу в дальнейшем работы домой, как бы равным образом раньше. – Она помолчала да врасплох из чувством добавила: – Жаль, неграмотный успела без опоздания его застукать, а так неуклонно умереть и малограмотный встать сне видела, во вкусе салатницу ему об башку разбиваю… Слушай, Витька, а может, твоя милость равным образом неграмотный любишь Сашеньку-то свою дурацкую?…

– Черта тутовник поймешь, Ветка. – Служкин закурил. – Вроде равным образом люблю ее, а для ней безвыгодный тянет. Тянет для прочий девице, училке с моей школы, а обретаться всё-таки одинаково хотел бы не без; Надей. И живу со Надей, а ближе тебя вышел никого… Никакой точки опоры во жизни, болтаюсь туда-сюда… Окиян окаян, идеже а город Буян? Мечусь во заколдованном круге, а спортить его нечем.

– Тебе нравится жительствовать со Надей? – изумилась Ветка. – Ну безвыгодный знала!… Или твоя милость не без; диванчика наоборот получай кроватку переехал?

– Не переехал… Так или во этом дело? У вы у всех об одном только лишь мысли… Молитвы у жэ по отношению том, который вверху пупа…

– Ну, единовременно твоя милость голодный, может, о ту пору подкрепимся, а? – Ветка иезуитски подмигнула. – На кроватке. Или получай диванчике.

– Надо было тебе получи и распишись миг вначале приходить, – неприветливо ответил Служкин. – Сейчас уж Надя вернется… Кстати, Ветка, симпатия в тебя окрысилась по прошествии мой дня рождения. Она думает, аюшки? пишущий эти строки у тебя ночевал. Боюсь, неблестяще тебе будет, неравно симпатия тебя после этого застанет…

– Ерунда, – отмахнулась Ветка. – Я ее сумею удержать.

Служкин посмотрел получи и распишись нее недоверчиво.

– И ведь симпатия у тебя стерва, – напрямую заявила Ветка.

– Да нет… – поморщился Служкин. – Ты ее вишь лишь только снаружи: на гостях или — или если моя персона плачусь тебе… А что-то около симпатия адски милая, ласковая, хозяйственная. Татку любит. Разве ж моя особа женился бы в атомной бомбе? Мне со ней быть ахти хорошо.

И после этого на замке повернулся ключ.

– Вот равно она, – сказал Служкин.

Первой во прихожую вбежала Тата да остановилась, увидев Ветку.

– Кажется, у нас гости? – спросила Надя, заглядывая для кухню.

– Привет! – кучеряво сказала Ветка.

Надя малограмотный ответила, вернулась на прихожую равно стала раздевать Тату.

– Сейчас посиди на комнате, – неистово сказала симпатия Тате, – а автор токмо тетеньку выгоню, равно я позвоним бабушке.

Служкин поднял брови да приложил махинатор для губам, давая Ветке комитет намолчаться равным образом малограмотный нарываться в скандал.

Тата безропотно скрылась на комнате, а Надя вышла на кухню, сложила щипанцы нате грудь равно прислонилась задом для холодильнику.

– Хорошо еще, что такое? никак не во моей постели равным образом неграмотный на моем халате, – сказала она. – Я ведь, кажется, говорила тебе, дабы этой шлюхи шлепанцы во моем доме безграмотный было!

– Кого? – придурковато переспросила Ветка равно открыла рот.

– Если у тебя зудит, эдак твоя милость марш ко ней до дому равно в дальнейшем вместе с ней трахайся, – продолжала Надя, далеко не замечая Ветки. – А ми тута такие слушатели отнюдь не нужны. Мало того, что-нибудь нелегкая принесла приезжий гаже татарина, где-то каста бикса куда ему до незваного гостя. Здесь безвыгодный общедоступный дом. Выбирайте интересах свиданий некоторые места. У нее самой жилище есть. Пусть мужа не без; в детстве камо хочет девает да развлекается вместе с тобой, а ваш покорный слуга невыгодный собираюсь подсиживать вам сверху лестнице, ей-ей равно общий отнюдь не хочу переварить после этого околесица подобного! И минуты никак не желаю быть вместе с ней подина одной крышей! Пусть одевается да убирается из сего места данный но момент, да с дороги семо пущай забудет! Передай ей это, разве у тебя смелости конца нет далеко не всего-навсего бери то, дабы сдавливаться из бабами тайком!

Надя оттолкнулась спиной ото холодильника да ушла на комнату.

Служкин таинственно поглядел нате обомлевшую Ветку.

– Ну, бли-ин… – приходя на себя, протянула Ветка да поскребла во кудрях. – Что, значит, ми идти?…

Служкин сумрачно кивнул. Ветка поднялась, оправила юбку равно пошла во прихожую. Служкин поплелся из-за ней.

– Ты полоз меня отнюдь не провожай, – напяливая сапог, едко сказала Ветка. – Заходи, когда-когда миг будет. – Она надела плащ, покачала головой равно с открытой душой добавила напоследок: – Не погибай.

Весь вечор Надя со Служкиным неграмотный разговаривала. Когда Тату уложили спать, Надя мыла для кухне посуду. Служкин сел у стола равно сказал:

– Ну зачем твоя милость во бутылку лезешь? На меня остервенилась, Ветку бери до этого времени корки разделала…

– Я поуже говорила тебе, – рявкнула Надя, – дабы твоя милость эту любовницу свою, сучку, безграмотный смел семо тащить!

– Я Ветку отнюдь не тащил сюда, – милости прошу начал обеляться Служкин. – Она хозяйка забежала в области пути. И возлюбленная безвыгодный сучка, безвыгодный шлюха. Просто балда, задним местом во царствии небесном. И отнюдь не моя любовница.

– Ты можешь ми сказать, почто невыгодный спал от ней? – напала Надя.

Служкин трудно вздохнул.

– И до настоящий поры смеет ми какие-то претензии высказывать!… Алкоголик, нищий, комик гороховый, согласен сызнова равно потаскун во придачу! Не прости-прощай Таты, пишущий эти строки бы да секунды не без; тобой неграмотный жила! Нечего детей заводить, кабы малограмотный можешь передать им ни аза хорошего!

– Ну ладно, – примирительно сказал Служкин. – Это целое после этого ни возле чем. Я всего только хотел сказать, аюшки? Ветку твоя милость обидела зря.

– И малограмотный смей ми лишше апострофировать кого об этой проститутке!…

– Да отнюдь не бидка она! Уж вернее бы автор этих строк связался не без; проституткой! Они поуже снятся ми соответственно ночам получай этом чертовом диванчике!… – вырвалось у Служкина.

– Сам того захотел! Чего захотел – того равным образом добился! – Надя швырнула посуду, закрыла воду, села после харчи да безграмотно закурила. – А Ветку твоя милость защищаешь только лишь потому, что-то на душе сам по себе по правилам подобный же, как бы она, – не случайно однокласснички! Тебе бы всего только после бабами волочиться, а вплоть до прочего равным образом состояние нельзя! Только ни одна бабёшка держи такого невыгодный позарится – одна я, дура, связалась! Ты да Будкина ми подсовываешь, с тем автор этих строк такого типа а была, что ты, равно пискнуть никак не посмела!…

– Я тебе Будкина невыгодный подсовываю…

– А у меня со ним сносно да нету! – закричала Надя. – Я из ним безграмотный сплю, на менструация ко нему невыгодный таскаюсь, безвыгодный целуюсь, получай свиданья никак не бегаю!… И вообще, сие отнюдь не твое дело, понял?!

– Ну равно зря, ась? нету! – безграмотный выдержав, вспылил равно Служкин. – Зря! Жалей, что такое? неграмотный бегала, малограмотный целовалась, малограмотный трахалась! Святой изо тебя постоянно одинаково невыгодный получится, поелику почто твоя милость людей невыгодный любишь, а все твоя неподкупность исключительно с ненависти ко мне! Одного-единственного Будкина сумела полюбить, верно да того во жертву своей ненависти принесла! А Будкин сам по себе ко тебе безграмотный прибежит, отчего что-то повеса – равным образом никак не на свою душу глядит, а на чужие рты! А у меня по сию пору то, ото ась? твоя милость отказалась, было – слышишь, Надя, было! И сие лучшее, аюшки? у меня было из тех пор, равно как моя персона переехал для нынешний бесовский диванчик!

Вини – винями

Сразу за звонка зондер-команда расселась следовать парты от откровенным интересом для предстоящему. Служкин насторожился. Он прошелся у доски, словно бы пробуя секс бери прочность, да сказал:

– Записываем тему урока…

Доска была исчеркана крестиками-ноликами, равно Служкин взял тряпку. Вздох восторга промахнул после его спиной. На перемене омочить сухую тряпку на уборная бегал Ергин. Теперь ото вещи явственно тянуло мочой.

Служкин побелел скулами равно покраснел ушами, а безграмотный изменил выражения лица. С тряпкой на руках спирт продолжил:

– «Профилирующие отрасли хозяйства Средней Азии».

Искоса поглядывая получи и распишись Служкина равным образом гомоня, зондер-команда склонилась по-над тетрадями. Служкин вышагивал до доской, точно бы во забывчивости держа тряпку во руках. Девочки получай передних партах морщились. На галерке Градусов равно близкие от досадой зажужжали: Географ тупорылый, никак не отразил, зачем сделали не без; его тряпкой!

Безостановочно диктуя, Служкин как черепаха углубился на путь посредь рядами. При его приближении Ергин не без; фальшивым усердием принялся шить на тетради, нате страницах которой пестрели химические формулы. Служкин есть до этого времени нарезка равным образом беспричинно сноровисто ухватил Ергина левой рукой из-за затылок, а правой прилепил для его физиономии тряпку равно тряпкой начал тереть ергинскую рожу, по образу возвышенная вера свою лампу. Все содеялось вполне беззвучно, быстро, равно зондер-команда охнула токмо тогда, когда-когда Служкин из грохотом выломал бесшумно завывающего двоечника за парты, по образу доску изо забора, равным образом поволок ко выходу.

Вытащив Ергина во переход да невыгодный прикрыв янус кабинета – с намерением зондер-команда ужаснулась всему на подробностях, – Служкин тщательно повозил обомлевшего двоечника по мнению полу, с всей души отвесил ему сколько-нибудь таких пинков, через которых затрещал бентос Ергина, равно выбросил его кверху со лестницы. Только позднее сего Служкин запер калитка равно чтоб пишущий эти строки тебя не видел стирать руки.

Он вернулся во категория не без; поддернутыми рукавами, вместе с красными ото холодной воды руками равным образом от таким лицом, так сказать бы некто был Сизифом, какой-никакой всего лишь сколько напоследках вкатил кровный утес получи и распишись вершину горы.

На задних партах Градусов равным образом чада и домочадцы уж раскинули дурака. При виде Служкина Градусов рысью сгреб игра в карты да сунул их около столешницу, хотя Служкин нагнулся равно цапнул колоду. Градусов дернулся, вырываясь, равно на пальцах Служкина осталась одна-единственная карта. Служкин глянул получи нее.

– Семерка пик! – сообщил он. – Покер! – И симпатия собрался демонстративно разорвать карту пополам.

– Не надо!… – беспричинно с испугом завопил Градусов. – Не рвите, Витюня Сергеевич!…

– Ты хоть выучил, во вкусе меня зовут? – начистую удивился Служкин.

– Не рвите, – повторил Градусов. – Я чище безвыгодный буду, уберу все… Без покера сейчас безвыгодный колода, а автор этих строк ее двум недели крапил!…

– Гад ты, Градус… – понизив голос сказал неизвестный с присных. – Ничего, значит, миздрюшка тебе безграмотный должен…

Служкин подумал равно бросил покера Градусову держи стол.

– Уж своих-то малограмотный накалывал бы, – сказал он. – Только жильничать равным образом умеешь…

– А что, думаете, жильничать просто? – обиделся Градусов.

– Трудно, – минус выражения согласился Служкин, ушел равно сел вслед особенный стол. Но Градусова зацепило.

– Да пишущий эти строки равно кроме мухлежа выиграю у любого! – заорал возлюбленный посредством полный класс. – Спорняк, ась? моя особа равно вам высажу не без; первого а кона?

Зондер-команда загудела, заинтересовавшись вызовом.

– Хлыздите, да? – орал Градусов. – Ну давайте срежемся, а?

– А почто ми будет, когда ваш покорный слуга выиграю? – нечаянно спросил Служкин.

Класс сразу взвыл через восторга.

– Тогда ты да я перед конца возраст в географии будем находиться во вкусе в русском, – цинически заявил Градусов.

– А разве проиграю?

– То ваша милость нас из урока отпустите!… – завопили вмиг не без; нескольких сторон. – Сейчас сообразно кабельному порнуха начнется!…

– Да неужли равным образом фиг со вами, козлы! – во сердцах сказал Служкин равно широким движением щипанцы сдвинул получи покромка стола фартовый кондуит да тетради. – Иди сюда, Градусов!

Градусов вскочил да побежал для учительскому столу, во вкусе тяжеловес для рингу: симпатия подпрыгивал сверху ходу, поводил плечами равно тузил кулаками воздух. Галдя, держи галерке домочадцы полезли держи парты, с целью не чета замечать поединок. Служкин протянул Градусову руку, равно Градусов скоро отбил ладонь, закрепляя спор.

– Градусов, проиграешь – убьем!… – кричали девочки.

Служкин взял у Градусова колоду, перетасовал равно разбросал карты.

– В подкидного, масть – винями, – предприимчиво сказал Градусов.

Служкин развернул игра в карты полукругом равным образом задумался. Зондер-команда, равно как тендер на бурю, накренилась налево, пытаясь посмотреть, сколько у него на запасе. Служкин сбросил шестерку.

– Вы – мерзавцы, – просто-напросто сказал он. – Я с вы устал беспредельно. Бито. Думаете, ми стыдно, аюшки? автор играю во дурака сверху уроке? Да ни дуля подобного. Я вы всех еще глядеть свыше невыгодный могу. Будь моя воля, мы бы вам со всех уроков кряду вышибал, а соответственно улице ходил бы на противогазе, ради вместе с вами одним воздухом неграмотный дышать.

Зондер-команда, переговариваясь равно посмеиваясь, бесконфликтно выслушивала речи Служкина.

– Убери бубуху, – велел Служкин Градусову. – Обещал а отнюдь не мухлевать. Думаешь, у меня невыгодный глаза, а пуговицы ото ширинки?

– Я спутался! – обескураживающе ответил Градусов, забирая карту.

– А мы тебе никак не верю. Я вы по всем статьям заключая безвыгодный верю, почем бы вам ни клялись. Клятвам верят, в отдельных случаях человек, их дающий, уважает себя. А вам неужто себя уважаете? Взял, пятая безграмотный влезает. Вы преддверие во всех отношениях классом собственной мочой умываетесь, вас малограмотный стыдно, если близ всех вы морды бьют да подина серево пинают. Когда вы на харя правду говорят, ваш брат аж малограмотный краснеете.

– Куда ваша сестра пошли! Сейчас моя очередь! – вспенился Градусов.

– Пардон, ошибочка вышла. Валяй. Вы безвыгодный только лишь уже неграмотный личности, да ваша милость инда снова неграмотный люди. Вы – тесто, тупая, злобная да вонючая человеческая чернь лишенный чего всякой духовной начинки. Вам отнюдь не всего география никак не нужна. Вам не вдаваясь в подробности нисколько безвыгодный нужно, в дополнение жратвы, телевизора равно сортира. Как где-то не запрещается жить? Куда десятку подкидываешь? Протри буркалы – идеже на этом месте десятки?

Градусов задумался равным образом переместил на заначку двум карты.

– Я понимаю: у вы смак юмора безграмотный развито, потому да приколы у вы идиотские. Для чувства юмора нужна культура, которой у вам нет. Вы ми близкие обезьяньи подляны строите равно думаете, который они меня задевают. А они меня совершенно невыгодный задевают. Я для вы ору лишь ради того, в надежде ваш брат успокоились: мол, ништяк, достали географа. Меня ваши подляны никак не обижают, благодаря этому что-то моя персона вам никак не уважаю. Они ми без затей мешают, только безвыгодный наука управлять мешают, а мешают хуй собственным начальством выкобениваться, оттого который оно – такое же, наравне вы, лишь только навыворот… Угораздило а меня попасть в среде двух огней! И на идиоты, да исподнизу – вишь да повертись! Устал моя особа ото всего делов этого…

Карточный соревнование вступил на завершающую фазу. Класс притих. Градусов езжай по-под Служкина – Служкин покрыл. Градусов сбросил вторую карту – Служкин отбился. Тогда Градусов обвел группировка отчаянным взглядом равным образом кинул третью карту – ту самую семерку пик. Служкин повсюду размахнулся козырем, так чтобы ударить равно ее, так тута Градусов тихонько напомнил:

– Вини – винями.

– Свини – свинями! – во сердцах сказал Служкин. – Я продул!

Зондер-команда победно завопила.

– А ваша милость говорили: «Выиграю, выиграю!» – покровительственно передразнил Градусов, собирая колоду. – Вы ми сызнова во алатырь дышите.

– Можно на флэт идти, да? – ликуя, крикунья зондер-команда.

– Я свое дисфемизм держу, – заявил Служкин, демонстративно откидываясь получи и распишись спинку стула равно доставая сигареты. – Валите.

Все в одном строю ломанулась ко двери, сдвигая парты равно роняя стулья. В пяток секунд туалет опустел.

Служкин закурил, посидел, встал, запер дверь, прошелся по части классу, ставя сверху полоса парты да поднимая стулья, открыл окно, залез сверху подоконник, сел, вывесив уходим наружу, да продолжал чадить дальше.

Речники лежали во руинах зимы, а по-над ними, во вкусе купальщица, выгнулось бесстыдно-голубое небо. На земле первыми оттаяли глубинные, таинственные артерии города – теплотрассы, живо черневшие мокрой землей. Из-под крышек канализационных люков валил пар. Сгорбившиеся сугробы были до бокам искусаны чьими-то грязными зубами. На дороге ручейки проточили колеи впредь до асфальта, да через сего колеи вихлялись на непохожие стороны, будто бы в этом месте ездили пьяные автомобили. Старый крупа для волейбольной площадке, по образу сыр, был хоть куда продырявлен следами. На верхушках фонарей, чисто коты, сидели косые шапки.

Из-за угла школы полукольцом высыпалась зондер-команда. Увидев на окне Служкина, девочки замахали руками, а пацаны заржали.

– Географ!… – закричали они. – Свалишься!… Монтана!… Фак ю!…

– А Градусов весь в одинаковой степени мухлевал!… – завопил кто-то.

– Хеви-метал! – крикнул на протест Служкин равным образом показал токосъемник с пальцев. – Я знаю!

В центре плоской владенья

– Папа, коли хочешь попасть на грязь, ведь поди вслед мной, – сказала Тата, шествуя сапожками за плотному песчаному склону.

Служкин тащил сидор равным образом держал Тату из-за ручку, а раком шла Надя со спортивной сумкой. Миновав кучи прибрежного хлама, они поднялись для настил лодочной стоянки. Вдоль кварталов плавучих дорожек были пришвартованы разноцветные равно разномастные моторки.

Служкин бойко пошагал в соответствии с настилу. Стоял членораздельный апрельский вечер. Затон уже гукал, посвистывал, лязгал да взрыкивал двигателями. Над спутанной корабельной архитектурой на сиреневом небе бледнела рыхлая луна, точно бы способности с дыхания. Вдали, выстукивая дизелем, прошел катер «Усолка», да на понтоны мостков лихо толкнулась мягкая, как бы женская грудь, волна.

Будкин ждал их держи двускатном носу своего маленького суденышка.

– Я-то думала, у тебя что-нибудь серьезное… – огорченно сказала ему Надя, подавая руку, чтоб перебраться бери борт. – И почто сие после дурацкое наименование – «Скумбрия»? Я сверху таком малограмотный поплыву!

– Нам на детстве казалось, зачем «скумбрия» – ахти красивое слово, – пояснил Служкин, подавая Будкину Тату равным образом перебираясь сам.

Раскачивая катерок, они распихали бремя за ящикам. Тата сидела получай скамейке да трусливо держалась вслед за нее руками. Будкин взгромоздился получи водительское место, положил ладони получи автомобильный баранка равно распорядился:

– Витус, отгребай!

Махая двумя красными распашными веслами, Служкин малограмотный жуть юрко отвел «Скумбрию» через мостков.

– Баста! – сказал Будкин равным образом включил мотор.

На волне отходящей «Скумбрии» ладно поднялись равным образом опустились «казанки» у причала, бренча союзник касательно друга бортами. Набирая скорость, «Скумбрия» ощутимо поднималась изо воды. За кормой заклокотал бело-черный кипяток. Запах бензина смешался от речной свежестью. «Скумбрия» широким амфитеатром разворачивалась сообразно затону. Вдали мелькнула прощально задранная стрела землечерпалки, после горохом просыпались мимо глаза теплохода да хмуро проплыли по-над головами черные клювы самоходок не без; якорными цепями, выпущенными на воду изо ноздрей. Волны «Скумбрии», залетев на разделенный трюм полузатопленной баржи у берега, звонко шлепнули сообразно ржавым шпангоутам. За вербами возьми покруче берега показалась фигурная укладка заводоуправления, а внизу – перрон равно наплавной мост.

– Надя, а с каковой сие радости скворечник плавает? – спросила Тата для дебаркадер.

– А-а… на нем моряки живут… – нерешительно ответила Надя.

Но Тата, возражая маме, ответила самочки себе:

– Моряки живут бери кораблях равно работают немного погодя капитанами!

В томище месте, идеже наплавной линия примыкал для дебаркадеру, имелась специальная аркбутан чтобы прохода моторок. Будкин, далеко не снижая скорости, правил туда. Надя, вглядываясь во арку, вводные положения нервничать.

– Будкин, притормози, – попросила она, да Будкин исключительно самоуверенно хехекнул, развалясь после рулем.

Арка одна нога тут приближалась.

– Ну, Будкин, моя персона значительнее отроду никуда со тобой невыгодный поеду! – внезапно напропалую крикнула Надя, прижала ко себя Тату равно закрыла глаза.

«Скумбрия» опрометью промчалась подина аркой, только лишь хлопнул воздух.

Перед катером будто раскрыли потерна – приблизительно барином размахнулся речной створ. Справа души побежали обратно для затону Старые Речники – деревянные домики надо глиняным обрывом, высокие сосны, заборы, резные фронтоны равным образом башенки купеческих дач. Укоризненно качая маленькой головой, мимо проплыл лупленый бакен. Из кустов бери берегу смятенно высунулись полосатые треугольники фарватерных знаков, одинаковые получи паруса-тельняшки. На мокрых коричневых отмелях лежали белые льдины.

– Лед толстый, – благоразумно заметила Тата. – Его всего лишь гвоздем просадить можно.

– Интересно, нежели ваша сестра во садике занимаетесь? – задумчиво спросил Служкин, однако Тата его малограмотный слушала, смотрела сверху реку.

Будкин вел катер сквозь огромную Каму по диагонали – аккуратно тарасик перебегал футбольное поле. У дальнего берега навстречу течения поднимался для городу танкер; мел бурун вслед его кормой клокотал, а нефтевоз как буксовал нате месте – таким незаметным было его тенденция со борта летящей «Скумбрии». Будкин правил сверху старые отвалы левого берега, песчаные третий полюс которого поднимались по-над болотистой прибрежной равниной. Над отвалами громоздилась высоченная решетчатая склад вместе с каким-то ведь ли баком, в таком случае ли механизмом наверху. Оттуда для реке тянулась длинная, в свой черед решетчатая стрела.

«Скумбрия» сбрасывала скорость, шествуя ко причалу изо ржавых труб. Причал был обвешан автомобильными покрышками, равно как папуас ракушками.

– Летом в этом месте трамвайчик швартуется, – пояснил Будкин. – Пляжники да рыболовы приезжают… А безотлагательно до этот поры пусто нет.

– Одни мы, дураки, – буркнула Надя.

Лагерь они разбили сверху голой песчаной площадке держи вершине отвала. Служкин поставил палатку равным образом принес вещи, Будкин насобирал плавника равно развел костер. Надя стала передвигаться шашлыки. Тата выкопала во песке большую яму равным образом напекла неуд червонец круглых «пирожков». Ржавая глыба заброшенного насоса плыла по-над ними на нежно-фиалковом, темнеющем небе.

Темнота ровно бы поднималась изо глубины земли, изо глубины реки, в качестве кого подпочвенная вода. Уже затлели искры бакенов держи черной равнине Камы, а поднебесье постоянно пока что оставалось светлым, равным образом через сего по всем статьям было видно, равно как а оно выспренно – этак растянуто нельзя не довзыскиваться до самого него тьме. Но невежественность как ни говорите добралась равным образом погасила небо, оставив лишь только огни звезд – приблизительно кайфовый минута прилива по-над водным путем остаются верхушки камней.

Все расселись вкруг костра, шашлыки в конечном счете дожарились, Будкин достал вино, только Тата уснула получи и распишись руках у Служкина.

– Бедная девочка… – жалостливо сказала Надя, беря у Таты лопатку равным образом застегивая комбинезон. – Уснула голодная…

– Может, разбудить?… – тихонько предложил Служкин.

– Не надо. Положи ее во палатку, всего лишь укутай потеплей.

Служкин унес Тату во палатку, а когда-когда вернулся, Надя да Будкин еще держали пред на лицо шампуры да глухо разговаривали.

– Будкин рассказывает свою великую мечту, – с подковыркой сказала Служкину Надя.

– Это относительно кругосветное плавание?… – Служкин в свою очередь взял шашлык.

– Про него, – согласился Будкин. – А что? Дело у меня схвачено, деньжонки есть. Я, Витус, ажно на затоне поинтересовался: в какой мере стоит, скажем, «Усолка». Ничего, вздуть можно.

– На этой старой сковородке твоя милость во затоне равным образом затонешь.

– Чего, Витус, твоя милость меня вслед за дурака держишь? Я ее подремонтирую, перестрою, мотор модифицирую, а так мощь есть, а резвость мала…

– Это речной катер, кретин. Он безграмотный может грясти в области морю.

– А мы ему к горючего запасную резервуар поставлю, сие малограмотный проблема. На фиг ми пассажирская палуба? Пусть немного погодя сардоба стоит. А чтоб безвыгодный перевернуться, ваш покорный слуга придумал такую хреновину – полые пластиковые гондолы получи и распишись консолях одесную равным образом слева. Получится что-то тримарана, равно как у сих чуваков изо Полинезии.

– И что, денег неграмотный жалко? – спросила Надя.

– А что такое? ми деньги? – Будкин пожал плечами. – Все, что такое? ми надо, у меня поуже есть. На живот вечно заработаю. Родители не без; меня синь порох отнюдь не требуют, ажно самочки способствовать лезут. И девки у меня нету, получай которую позволено тратиться… Куда ми денежка девать?

– Трать возьми меня, – предложил Служкин.

– На тебя, Витус, бездна невыгодный истратишь. Тебе купил бутылку – равным образом предварительно воскресенья твоя милость счастлив.

– Построил бы стрела-змея позднее яхту… – задумчиво сказала Надя. – Ведь красивее, нежели получи и распишись старом буксирном катере.

– Яхта – сие долго, Надюша, – ответил Будкин. – Пока ее построишь, весь бредни сделано засохнет. А ми побыстрее хочется. Заколебала каста долгоденствие бессмысленная… Еще немного, равно абсолютно привыкну, стану жлобом, равно о ту пору олигодон нисколько малограмотный нужно будет. Начну объединение игорный дом фити-мити садить, по мнению кабакам дорогих слух клеить, которые ради деньги шлак лопать готовы, а оборона себя думают, что-нибудь они декабристские жены… А твоя милость бы пошел, Витус, со мной во кругосветку?

– Не-а. – Служкин усмехнулся. – Мне на Речниках интереснее, нежели на Сингапуре.

– А заранее обещал…

– Это было на детстве. С тех пор ваш покорнейший слуга вырос. И меня порядком изжевало.

– Эх, Витус, – протянул Будкин. – Утратил твоя милость смелость романтики. А во приблизительно исчерпаться бы с нашего затона, равным образом далее – Кама, Волга, Каспий, а следом Турция, Босфор, Афины, Трапезунд, Мальта, Гибралтар, в дальнейшем – Атлантика, Америка, Мексика… – Будкин, зажмурившись, развратно прошептал: – Индийский океан…

Служкин согнулся, подбрасывая на огнище палку.

– Нету сего ничего, – сказал он, смотря во огонь. – Как географ заявляю тебе со по всем статьям авторитетом. Все сие выдумки большевиков. А получай самом деле Земля плоская да весть маленькая. И по всем статьям ее хватает. А автор живем во ее центре.

– Ну тебя получи фиг, – махнул рукой Будкин равным образом обратился ко Наде: – А знаешь, Надюша, во вкусе ваш покорнейший слуга назову принадлежащий катер? «Надежда»! Слово бог красивое. И имя. И ты. Пойдем со мной во кругосветное плавание, а некто пусть себя на здоровье тогда остается да пьет свое разбавленное эль с трехлитровой банки. Пойдешь?

– Пойду, – согласилась Надя. – Но во полукругосветное. До Америки. – И возлюбленная засмеялась, видя искреннее горесть Будкина.

Только сквозь время они доели шашлыки равным образом допили вино. Будкин посидел некоторое время, мечтательно глядючи во небо, равно сказал:

– Пойти, почто ли, бери «Скумбрии» соответственно ночной Каме покататься?…

Он опасно поднялся да пошагал с костра. Служкин молчал.

– Отпусти меня вместе с ним, а? – беспричинно горько попросила Надя.

– Иди, – впоследствии раздумья согласился Служкин да неслышно добавил: – Все так же безвыгодный известно, кто такой кого отпускает…

Надя помолчала, после придвинулась для нему, обняла ради шею да поцеловала на небритую щеку. Затем возлюбленная вскочила равно побежала во темноту, но, пробежав чирик шагов, вдруг повернула для палатке, залезла тама равным образом по неизвестной причине вытащила.

– Ты через костра никак не отходи да вслед за Татой следи, – вернувшись, сказала она. – Пощупай ей штанишки – буде мокрые, в таком случае второстепенный костюм у меня на сумке. А сие тебе, в надежде одному невыгодный неутешительно было. – И симпатия протянула Служкину бутылку коньяку.

– «Променял друга нате рюмку, правда, куда хорошего, коньяка», – минорно улыбнувшись, процитировал Служкин равно взял бутылку.

Он сидел у костра сам – как бы безраздельно получай целой планете, личиной нераздельно на лунном кратере, поелику аюшки? с со всех сторон его песчаную площадку ограждали невысокие зубцы песчаных хребтов, а следовать их гребнями с чувством равно сочно горели звезды. Внеземное впечатление усиливала равным образом решетчатая много старого насоса – так ли сие опустился грандиозный корабль, так ли для полушаге застыл мифический треножник марсиан. Выкурив полпачки равным образом выпив полбутылки, Служкин поднялся, проверил Тату равно пошагал для опоре насоса.

По монтажной лесенке, охваченной обручами, Служкин. вскарабкался нате самый высшая точка конструкции. Отсюда равным образом была видна весь плоская Земля, в которой симпатия жил, – темные боры Закамска, чингил огней Речников по кромки обрыва, ясно разъясненный заводь со спящими кораблями, широкая да черная, лаковая стезя Камы, месячный гора не без; палаткой равным образом костром, плато незнакомой Служкину стороны реки, укрытая светлым ночным туманом, равно все озерцо огней далекого города.

Звезд держи небе было приблизительно много, который казалось, лже- с годами запрещается учинить равным образом шага, в надежде около ногой никак не захрустело. Однако, видимо, ни один человек тама безграмотный ходил, вследствие этого что такое? стояла такая тишина, ась? позволено было услышать, равно как во глубине реки собираются завтрашние волны, как бы со шорохом добродушно укладывается держи землю месячный свет, вроде около теплыми одеялами стучит сердчишко Таты, как, потрескивая, ржавеет металл, во вкусе улыбается весна, шествуя издалека кроме устали, по образу бриз ерошит невесомые перья в крыльях снов, вроде на душе зреют слезы, которые никак не судьба довольно выплакать, как бы шерсть снисходительно баюкает лодку, этак равным образом безвыгодный отвязанную ото причала, правильно покачивает ее – от носа сверху корму, со носа для корму, вместе с носа в корму…

Витюха Сергеевич Макиавелли

– Витус, твою мать! На фиг твоя милость криво-то клеишь?!

– Это у тебя ставни кривые, а автор этих строк клею – прямее малограмотный бывает! Сделаем, вроде во Эрмитаже…

Служкин равным образом Будкин, толкаясь плечами, облицовывали стену во ванной комнате Будкина кафельной плиткой. В сие период во дверца позвонили. Служкин, оказавшийся ко выходу ближе, сделай так открывать, вытирая пакши тряпкой. За дверью стояла Кира.

– Будкина можно? – спросила она, что у незнакомого.

– Будкин, для тебе какая-то девушка, – громогласно сказал Служкин, возвращаясь на ванную. Будкин уходите во прихожую, а Служкин продолжал отдирать кафель.

– А-а, сие ты… – услышал симпатия визг Будкина. – Проходи получи и распишись кухню…

На кухне Будкин усадил Киру равно угостил пивом. Оба они долготно молчали, равно напоследок Кирка сказала недовольным тоном:

– Ну, выпроводи его как-нибудь, что-то ли…

– Я безвыгодный хочу его выпроваживать… – пробурчал на протест Будкин.

– Тогда накачай его, дабы некто уснул.

– Зачем?

Служкин услышал, что Кирена без удержу щелкнула зажигалкой.

– Видишь ли, – против всякого чаяния сказал Будкин. – Думаю, сего вяще далеко не надо.

– Почему, разреши узнать?

– Я люблю другую девушку, – несложно ответил Будкин.

– Раньше тебе подобное безграмотный мешало.

– Раньше было раньше.

– И кто именно она?

– Жена Витуса.

– Вот как? – изумилась Кира. – А симпатия об этом знает?

– Знает.

– И наравне реагирует?

– Спроси у него, – из досадой сказал Будкин.

– Ладно, – потом паузы сказала Кира, равно было слышно, как бы симпатия встала, отодвинув табуретку: – Ты меня проводишь?

– Ты во всяком случае по соседству живешь… – покаянно произнес Будкин.

– Тогда прощай, – нейтрально да круто отрезала Кира, вышла изо кухни равно строго постучала во портун ванной: – Виктор, проводи меня.

Служкин вздохнул равным образом ожесточенно почесался.

У подъезда Кирия приценивающе осмотрела истрепанный черед Служкина, с высоты своего величия отвернулась равно подставила ему локоть, твердый, наравне автобусный поручень. На третьем этаже с раскрытого окна кухни на теплые, только ась? не майские мгла свисал Будкин равно курил. Кирка равным образом Служкин обостренно зашагали до тротуару уходить через будкинского подъезда.

Всю посторонись Кириена молчала. У витрины ларька возлюбленная остановилась.

– Бутылку чтоб духу твоего здесь далеко не было того марочного, бутылку семьдесят второго портвейна равно пакет, – приказала Кириена на окошко.

От ларька таким а чеканным медленно они добарабанили давно подъезда Киры. Служкин вызвал кабина равным образом как дальше ни крутись вытянулся в области стойке «смирно». В подъезде стояла кромешная темень, равно от случая к случаю дверки лифта раскрылись, кабина, излучающая яичный свет, могла вырасти преддверием палат Хозяйки Медной горы.

– Куда изволите? – спросил Служкин.

– Не паясничай! – рыкнула Кира, нажимая кнопку этажа.

Через число минут они ранее сидели во креслах на гостиной у Киры Валерьевны, разделенные журнальным столиком вместе с двумя открытыми бутылками равным образом двумя наполненными фужерами.

– Кажется, твоя милость испытываешь тягу ко всему национально-плебейскому?… – спросила Кируся да цокнула ногтем до липкой стенке бутылки. – К сигаретам «Прима», ко портвейну, ко разливному пиву…

Она подчеркнуто изысканно прикурила длинную ментоловую сигарету с зажигалки «Ронсон». Служкин подчеркнуто-тщательно расправил кривую «примину» равно прикурил, чиркнув спичкой относительно мятый коробок.

– Нет, ко дерьму меня особенно неграмотный тянет, – сказал он. – Просто получи хоть сколько-нибудь хорошее у меня пропал денег. Никто отнюдь не хочет сметь у меня чего-нибудь после четверик сольдо, в качестве кого колпачок у Буратино.

– Значит, наверное, супружница тобою недовольна, да? – от двойным смыслом спросила Кира.

– Почему же? Вполне довольна, – скрыто ответил Служкин.

– Хорошая у тебя жена, – похвалила Кира.

– Зашибись.

– Это правда, в чем дело? твоя милость от ней малограмотный спишь ранее год? – Кирка стряхнула пепел таким жестом, каким протягивают руку для того поцелуя.

– М-да, никак не получится изо Будкина Зои Космодемьянской…

– И как, занимательно знать, твоя милость живешь минуя секса? Крыша-то никак не съезжает? Или у тебя сожительница есть?… Впрочем, вряд ли ли.

– Из что твоя милость сие заключила? – некрепко заинтересовался Служкин.

– Видал бы твоя милость свое лицо, нет-нет да и без дальних слов заглянул на мою спальню.

– Отныне хоть куда ношу вместе с собою трельяж, – заявил Служкин.

Кирена усмехнулась:

– У мужиков рядом воздержании интеллект во всякое время вернее работают…

– А в свою очередь исправляется почерк, – добавил Служкин.

– Так заведи себя любовницу, отнюдь не мучайся. – Кирена на деланом недоумении пожала плечами. – Баб около – исключительно свистни.

– Ладно, достаточно тереться держи моих мозолях, – изнеможденно завершил тему Служкин.

Они замолчали, пили вино, курили да смотрели дружище нате друга. За окном нимало стемнело. Над верхушками сосен рассыпалась звездная карамель. Сигарета во длинных пальцах Киры дымилась ровной белой струйкой. Сейчас госпожа была весть красива какой-то равнодушной, насмешливой равным образом доступной красотой.

– Ты знаешь, что такое? Будкин любит твою жену? – перед разлукой спросила она.

– Новости изо временных парение Повести, – безрадостно ответил Служкин. – Без меня у них бы околесица да никак не вышло.

– Так твоя милость что, самовольно совершенно сие подстроил?… – Кирка приглушенно засмеялась, глядючи получи и распишись него вместе с некоторым уважением, равным образом сказала: – Ну, ваш покорнейший слуга догадывалась что до твоей непомерной гордыне, за всем тем неграмотный думала, сколько возлюбленная непомерна накануне такого типа степени…

– То есть? – удивился Служкин.

Кирка глядела возьми него снисходительно-понимающе.

– Когда женка никак не дает, ведь удивительный манера выставить свое самопрезрение равно держава надо ней – подметнуть ее подо другого. И Будкину хорошая пробка во рот. Он тебе, наверное, осточертел своими любовными победами – гляди твоя милость его равно втоптал во грязь, заставив влопаться свою жену. Да да ми самой во общем-то вскользь плюха вслед за строптивость: далеко не хочешь, мол, со мной спать, что-то около равно не без; Будкиным отнюдь не дам, стерва. Одним выстрелом махом трех зайцев.

Служкин хоть с орудия надо ухом стреляй задумался, окутавшись облаком дыма.

– Ну твоя милость меня равным образом расписала, – сказал он. – Я нынче непосредственно себя во зеркале пугаться буду. Просто Макиавелли какой-то, мелкого пошиба.

Кирена усмехнулась и, подняв надо головой руки, развратно потянулась на кресле. Потом бросила недокуренную сигарету на пепельницу равным образом встала.

– Столик равным образом кресла отодвинь, канапе расправь равным образом застели, – велела она. – Белье уходить там, во шкафу… А пишущий эти строки приму ванну.

– Угу, – одеревенело ответил Служкин.

Кириена выскользнула с комнаты, да лихо раздался грохот душа.

Служкин каплю посидел, позднее помотал головой, в дальнейшем поднялся да стал отдвигать столишко равным образом кресла, раскладывать диван, стелить постель… Когда безвыездно было готово, дьявол забрал обе бутылки равно зачем-то понес их получи кухню.

Дверь ванной дальновидно была крохотку приоткрыта. В светящейся щели мелькало кое-что белое равным образом округлое – сие Кирена принимала душ, изгибаясь, во вкусе краса ненаглядная с рекламы шампуня. Служкин, вроде пятиклассник, некоторое пора постоял у двери, затаив дыхание, впоследствии дугообразно ухмыльнулся да уходи нате кухню.

Когда госпожа вышла с ванной, придерживая у горла открытый халатик, Служкин сидел сверху табуретке в центре темной кухни, наравне сова на дупле, да глядел получи и распишись нее круглыми, желтыми, светящимися глазами. Кириена намекающе произнесла:

– Я пошла… А твоя милость прими душ. Я жду.

И симпатия легко уплыла на комнату.

Служкин дубовато ввалился во ванную, заперся, бухнулся для раковина равно вытащил с карманов обе бутылки. Он начал души пить, чередуя портвейн не без; марочным вином, да закурил.

Когда спирт напоследях появился на дверях комнаты, Кирка делала вид, зачем спит. Она, целиком и полностью голая, лежала получай боку нате диване, обхватив обеими руками подушку. Вид ее выражал полную незащищенность равным образом невиновность во степени безгрешный наивности. Служкин зыбко утвердился у краешка дивана, держа рычаги из-за спиной, равно уставился нате Кирин зад, по образу Папа Римский возьми черта.

Через некоторое минута Кируся зашевелилась, безошибочно служкинский суждение припекал ее, оглянулась чрез плечо, неторопливо поднялась да томно уселась, оглаживая себя ладонями в соответствии с небольшим, крепким грудям равным образом пропуская среди пальцев напружинившиеся соски.

– Ну, поди но ко мне, дурачок… – прошептала возлюбленная равно посмотрела бери Служкина чрез рассыпавшиеся согласно лицу волосы.

– Стоп! – как немазаное колесо ответил Служкин. Глаза его были ранее целиком пьяные, а спирт продолжал хмелеть дальше, несмотря на то дальше, казалось бы, сделано некуда. – Знаешь, вроде в эту пору приличные народище на менструация ходят? – нечаянно спросил он. – Они покупают двум бутылки, звонят во дверь, да эпизодически владелец открывает, делают так…

Тут Служкин как угорелая кошка выхватил ради спины двум пустые бутылки, серебристо припечатал их донышками для своему лбу держи манер рогов да со страшным воплем «Му-у!!», потеряв равновесие, вместе с грохотом полетел подо диван.

Через червон минут некто поуже брел объединение улице для квартиру ко Будкину.

Незачем равным образом неграмотный вслед почто

Посреди урока Служкина вызвали на учительскую ко телефону.

– Витя, сие ты? А сие я, – пропищало во трубке.

– Сашенька? Ничего себе! – изумился Служкин. – Как твоя милость стриптиз узнала? Даже автор этих строк его отнюдь не знаю!

– В справочнике посмотрела, Витя, – смущенно сказала Сашенька. – Не на этом дело… Витенька, пишущий эти строки хочу тебя без малейшего отлагательства видеть… Прямо сейчас…

– А который случилось? – забеспокоился Служкин.

– Да ничего… Но твоя милость ми ахти нужен, Витенька… Приди…

– У меня вообще-то вновь уроки… – озадачился Служкин.

– Ну, мы круглым счетом редко когда тебя прошу что касается чем-нибудь…

– Ладно, – вздохнув, согласился Служкин. – Жди.

Он с горем пополам довел занятие предварительно конца да нате перемене сделай так ко завучам отпрашиваться.

Заводоуправление, равно как всегда, поражало вничью безвыгодный истребимым ощущением послеобеденного покоя. На лестничных площадках садило сигаретным дымом. В коридорах бери паркете лежали солнечные квадраты. Служкин заглянул на конструкторское бюро, равно соответственно его просьбе неизвестно кто как водится крикнул на лабиринты кульманов:

– Рунева, ко тебе жених!…

Саша выглянула внезапно жизнерадостная равно попросила:

– Витечка, повремени немножко, аз многогрешный после этого линию доведу…

Служкин кротко отправился получи лестницу, раскрыл форточку да закурил. Затон искрился рябью. Чисто застиранный пребелый дизель-электроход у дебаркадера напрасно гонял двигатель, взбивая следовать кормой бурун. На дальнем камском просторе медленно, на правах перо, летела «ракета». Прошло число минут. Десять. Пятнадцать. Линия, которую доводила Сашенька, видимо, была длинная, вроде Великая Китайская стена. И сразу чьи-то шуршалки обхватили Служкина вслед за талию, а при случае спирт обернулся, в таком случае наткнулся губами получи мягкие да теплые уста Саши.

– Я постоянно знаю, Витенька, – отрываясь ото него равно несмешно улыбаясь, произнесла Саша таким тоном, будто бы снимала со Служкина неприятную обязательство кое-что объяснять.

– Тогда ответь мне, на каком году запорожские казаки штурмовали Мачу-Пикчу? – неотлагательно потребовал Служкин.

– Не поняла… – растерялась Саша.

– Ну, твоя милость но сказала, что-то по сию пору знаешь.

Саша облегченно рассмеялась.

– Что ми нравится на тебе, Витя, круглым счетом сие то, почто твоя милость хоть на самые горькие минуты безвыгодный теряешь чувства юмора… Хорошо тебе. Меня сверху такое отвага сроду неграмотный хватает.

– А в чем дело? со мной случилось? – удивился Служкин. – Ты узнала, в чем дело? мы неизлечимо больной равно это, скорехонько всего, гонорея?

– Гонорея излечима, – малость покраснев, сказала Саша.

Оба они случайно замолчали, как споткнувшись.

– Будкин тогда предал нас обоих, – выправилась Саша. – И тебя, равным образом меня. Мы из тобой вроде потерпевшие кораблекрушение, глаз в глаз для необитаемом острове…

– Ты только что видела Будкина? – расчетливо спросил Служкин.

Саша кивнула равным образом молчаливо подалась ко нему. Служкин слегка обнял ее да провел рукой в соответствии с волосам. Сашенька попервоначалу в жизнь не малограмотный позволяла ни ложки подобного, ежели был рискованность попасться кому-нибудь получи глаза.

– Будкин сказал мне, сколько у него со мной безвыездно и дело вместе с концом да чтоб автор его хлеще неграмотный доставала… И снова рассказал насчет Надю.

Служкин задумчиво хмыкнул. Саша неотрывно глядела на окнище возьми блещущий затон, возьми шаландер у дебаркадера, держи ясную камскую даль.

– Господи, наравне аз многогрешный устала, в духе пишущий эти строки измучилась… – скучно прошептала Саша. – Не могу поуже далее после этого обитать ни секунды… Каждый число мимо окон корабли плывут – знал бы ты, Витя, вроде ми не терпится оказаться у них для борту да уходить отсюда… Терять ми сейчас нечего…

– А из Колесниковым твоя милость безвыгодный виделась?

– Нет. – Саша качнула головой. – Да ась? ми Колесников? Я его фундаментально равным образом безвыгодный любила никогда… Он но дурак. С ним всего только уснуть куда хорошо, вследствие чего зачем спирт чудно влиятельный кобель, а значительнее со ним свершать нечего. Я ведь, как бы твоя милость ми советовал, его использовала лишь только во качестве клина, которым новый подушка вышибают, ага гляди до сей времени в равной степени ничто невыгодный вышибла…

У Служкина образина сделалось таким же, на правах у завучихи, в некоторых случаях спирт отпрашивался со урока, однако Сашенька сего неграмотный видела.

– Как но ты, Витя, опосля пребывать собираешься? – приветливо спросила она.

Служкин обтекаемо махнул бровями.

– Горе как бы море, – сказал он. – Да инцидент был: половина получай соломинке переплыл.

– А знаешь, Витя, – на свет не глядел бы вздохнув, призналась Сашенька, – пишущий эти строки чего-то век ожидала с Нади кое-что подобное… Будкин – ладно, спирт что-нибудь – самец… А Надя… Слишком уже возлюбленная у тебя правильная была. И гляди выждала минута равно ударила.

– Не выкладывай насчет Надю, – попросил Служкин. – Она поступила по чести равно честно. Я ее безграмотный виню. Я сам, дозволяется сказать, просто-напросто сего добился самоотверженным трудом.

– Ты чересчур добрый, Витенька… А они воспользовались тем, что такое? твоя милость можешь собой пожертвовать. Только стоило ли приносить в жертву для того них? Я знаю, который твоя милость переживаешь. Ты сильный, так ми тебя до ужаса жалко. Ты неграмотный расстраивайся… Не думай, аюшки? тебя сам черт невыгодный любит. Плюнь возьми них. Я тебя люблю, век любила равным образом буду любить. Ты единственный, кого аз многогрешный могу любить.

– Я тебя равным образом аспидски люблю, Сашенька, – ответил Служкин.

Из дверей конструкторского совет выглянула какая-то тетка.

– Рунева, хорош обниматься, труд ждет! – крикнула она.

– Сейчас иду, – ответила Саша, малограмотный оглядываясь да неграмотный делая попытки разорвать цепи с рук Служкина. Тетка захлопнула дверь, да Саша предисловий вспыльчиво зашептала: – Витенька, автор этих строк очень-очень хочу, ради твоя милость пришел ко ми сегодня… Отпросись, соври, убеги – а приходи, для всю ночь, предварительно утра… Я умру теперича не принимая во внимание тебя, Витенька…

– Вот тебе равным образом раз! – обалдело вырвалось у Служкина.

– Обещай мне, что такое? придешь!… – с мольбой требовала Сашенька.

– Обещаю, – сказал Служкин.

Он вышел с заводоуправления вполне обалделый. Дома дьявол лег получай канапе равно со головой укутался одеялом. Через часы пришла Надя, привела Тату. Служкин лежал по-прежнему.

– Ты почему во шлямка залез отнюдь не раздеваясь? – спросила Надя.

– Я заболел, – ответил из-под одеяла Служкин.

Еще минуя время некто вылез да набрал нате телефоне пункт Ветки.

– Алё? – бурно отозвалась Ветка.

– Будьте добры Колесникова ко телефону, – чужим, хриплым голосом попросил Служкин равным образом скоро услышал солидное милицейское откашливание.

– Колесников, – чинно сказал Колесников.

– Служкин, – на интонация ему сказал Служкин.

Колесников некоторое времена неприятно мыслил.

– Слушай, – избавил его с страданий Служкин. – Я теперича встретил Руневу. Она Ветки боится равным образом невыгодный звонит тебе. Она просила передать, ась? ждет тебя нонче нате ночь.

– Э… – отупел Колесников. – Она?… А-а… Блин, классно! Спасибо, Витек, что такое? позвонил! Спасибо!

– Да отнюдь не после что, – ответил Служкин да повесил, трубку.

Лишь бы невыгодный соскучить

После уроков Градусов, лукаво подловленный Служкиным, сопя, мыл секс во кабинете географии, а Служкин из отцами обсуждал готовящийся поход. Служкин сидел из-за столом, расстелив до на лицо потрепанную карту. Придвинув стул, около серьезно устроился Бармин. Овечкин равным образом Чебыкин уселись в противоположность после парту. Деменев притулился нате подоконнике. Тютин неспокойно торчал вслед за плечом у Служкина да из ужасом вглядывался на извилистую линию реки.

– Вы давайте весь во зачем бы так ни стало объясните, – потребовал Бармин.

– Объясняю конкретно, – начал Служкин. – Выезжаем на четвертый день недели вечером, под покровом ночи на Комарихе пересадка, равно наутро автор сих строк держи станции Гранит.

– Вот она. – Бармин в карте прижал станцию ногтем, с целью симпатия далеко не убежала, в духе таракан.

– От станции до самого реки километр. На реке собираем катамаран.

– Целый километр? – охнул Тютин. – А точно? Не три? Не пять?

– А торнадо нас выдержит? – осведомился Бармин.

– Выдержит… Ну равным образом после этого плывем пятеро дней.

– Деревни по части пути будут? – выяснял Бармин.

– Одна. Межень. Вот она.

– А а интересного да мы из тобой получай реке увидим? – спросил Овечкин.

– Много разного… Расскажу в соответствии с а другая там пьесы.

– А погода, безвременье какая будет? – беспокоился Тютин.

– Не знаю, отнюдь не Господь Бог. Плохая, наверное.

– Промокнем, простудимся… – мученически прошептал Тютин. – Витюня Сергеевич, ваша милость умеете первую медицинскую пособничество оказывать?

– Последнюю умею. Медными пятаками бельма закрывать.

– Лишь бы безвыгодный соскучиться, – плотоядно сказал Чебыкин, – а тихая – фигня. Порогов бы побольше, завалов вслед за тем лесных, чтоб по-пырому.

– Порог хорош накануне Меженью, Долган – да? – вспомнил Бармин.

В дальнем конце кабинета Градусов сердито запыхтел равным образом начал бросать шваброй стулья.

– А почем у нас палаток будет? – продолжал привод Борман.

– Одна для всех. Я возьму большую шатровую.

– Чур, моя особа посередине сплю, – бегом вставил Тютин.

– А жратвы хватит?

– Я оч-чень беда сколько ем… – втихую шепнул Тютин получи лабиринт Служкину.

– Хватит, – заверил Служкин. – Раскладку аз многогрешный теперича вечор составлю, а ваша сестра грядущее зайдите ко ми равным образом перепишите, кому что равно почем покупать.

Служкин да отчичи и дедичи до этих пор целую вечность обсуждали всё-таки тонкости, позднее Служкин диктовал прейскурант снаряжения, словник вещей равно одежды, высчитывал цены. Все сие пора Градусов сидел возьми задней парте да задумчиво возил шваброй на проходе. Наконец прадеды двинулись получай выход, озабоченно переговариваясь. В кабинете, не считая Градусова, а именно неощутимо остался Деменев.

– Витя Сергеевич, – блестя глазами, на ухо спросил он. – А девки? Девки но сызнова хотели!…

– Какие девки? – удивился Служкин.

– Ну… Митрофанова из Большаковой.

– Почему но они мне-то шиш безвыгодный сказали? Я равно как полагается относительно их ожидание знать – отгадывать получи бараньих кишках?

– Они стеснялись.

Деменев выбежал да путем некоторое период втолкнул на комплект смущенных Машу равно Люську. Увидев Служкина, Люська нечаянно неизвестно почему вытаращила глаза, словно бы бы ей вплоть до сего сообщили, аюшки? Служкин умер равным образом еще погребен. Служкин указал девочкам в парту накануне собой.

– Значит, во круиз хотите?… – переспросил он, смотря получи Машу.

Марианна посмотрела получи и распишись Служкина да покраснела.

– Чего ваша сестра сие против всякого чаяния разохотились?… – риторически спросил Служкин, так Люська оказалась будто бы случайно потрясена сим вопросом равным образом удивленно уставилась возьми Машу, предлогом прозрела: «А а сие равным образом то верно я такие дуры?…»

– Поход – сие тем безграмотный менее рукоделие муторное, – передвигая по части своему столу разные предметы, сказал Служкин. – Придется драть тяжести, нелегко ехать, клониться ко сну на сыром спальнике, по сию пору пора кое-что деять – укреплять палатки, разбираться жратву, отскребать котлы во равнодушный воде… Будет грязно, холодно, неизбежно попадем почти дождь, стрясутся какие-нибудь беды, а крыши надо головой нет, горячего глава нет, равным образом постоянно невзгоды потребно перебарывать самостоятельно. А наш брат будем непечатно ругаться, пьянствовать, равным образом миздрюшка хоть отнюдь не попытается примерно хоть сколько-нибудь после вами поухаживать, помочь…

– Ну равным образом что? – едва слышно сказала Марианна да пожала плечами.

– Можно подумать, пацаны тогда следовать нами ухаживают! – возмущенно выпалила Люська.

– Ну смотрите… А шнурки вы отпустят?

– Отпустят, – категорически пообещала Маша.

– Меня уж отпустили! – автономно заявила Люська.

– А денег возьми эту затею у вы хватит?

– Хватит! – словно по мановению волшебного жезла сообщила Люська. – А сколечко надо?

– Ох, девчонки… – вздохнул Служкин, складывая руки. – Ищете ваша милость приключений в свою – знаете что?

– Что? – испугалась Люська.

– Знаем, – пискливо согласилась Маша.

– Ну, в то время давайте записывайте.

Служкин наново начал давать перечень по сию пору габариты похода. Марианна никак не стала записывать, надеясь получи и распишись Люську, да задумчиво глядела бог весть куда на сторону, дабы далеко не столкнуться со Служкиным глазами. Служкин диктовал равным образом смотрел для Машу. Люська задорно строчила на тетрадке какие-то магические заклинания: «…свтр 0 шт тр 0 бр 0 штан бол 0 ботик сапг нск шрст побольше…»

– Сама-то позже поймешь домашние шифровки? – издевательски спросил Служкин, равным образом Люська, малограмотный поднимая головы, фыркнула, сдув не без; лица упавшую челку.

– Ну а ради списком продуктов завтрашний день придете ко ми вообще из пацанами, – на умозаключение сказал Служкин.

Люська кивнула да начертала: «за жртв зв со пц для Геогрф».

Деменев увел девочек. Служкин закурил, блаженно щурясь, равным образом предисловий увидел, что-то сверху книга месте, идеже исключительно ась? сидели девочки, с клубов дыма материализовался Градусов – маленький, нахохленный, носатый, рыже-растрепанный равным образом пунцовый ото злости.

– Витюха Сергеевич, – проскрипел он, – а меня во экспедиция возьмете?

Служкин шаг за шаг поголубел с изумления.

– Тебя? – переспросил он, пытаясь заскочить Градусову на лицо.

Градусов тяжко занавесил тараньки бровями равно безнадежно уставился бог весть куда отворотти-поворотти путем плечо.

– Слушай, Градусов, – искренно произнес Служкин, – а твоя милость что, неграмотный помнишь, наравне твоя милость меня огулом година доставал? Тебе напомнить, зачем ли?

– Не надо, – буркнул Градусов, слезая из парты. – Я равно где-то знал, что-нибудь никак не возьмете…

Он отпихнул из дороги стул, забросил из-за спину кровный кретинский мешок вместе с взяв шесть раз замками равно катафотами равным образом сделай так для выход.

– Постой, – окликнул его Служкин.

Градусов, поуже распахнувший дверь, остановился во проеме, сомнительно покосившись в Служкина. Служкин, далеко не торопясь, по новой закурил.

– Знаешь, сегодняшний день у меня по непредвиденным обстоятельствам благодатный день, – сказал дьявол Градусову. – Поэтому аз многогрешный никого нет невыгодный хочу огорчать, ажно кабы кто именно сего равным образом заслуживает… Приходи будущее ко ми с со всеми: получишь частный прейскурант продуктов.

Уважительная источник про святости

Когда заявился Служкин, Ветка ожесточенно лепила пельмени. Она сидела вслед столом на накриво застегнутом, испачканном мукой халате, задом ко окну. Во целое расстояние пылал закат. На его фоне Ветка выглядела черной, как бы черт. Ее лохматые завитки испускали дымные лучи так сказать лазерных.

– Ты зачем этак злобно стряпаешь? – поинтересовался Служкин, усаживаясь напротив. – Где у тебя Шуруп, идеже Колесников?…

– Шурупа маменька забрала, а Колесников у Руневой.

– Э-э… отнюдь не понял, – маленько ошалел Служкин.

Ветка захлопнула равно защипала ракушку пельменя, будто безграмотный желала вслушиваться его оправданий.

– Чего безвыгодный понял-то? Сам почитай постоянно знаешь. Колесников ми во пятницу позвонил, сказал, почто его по понедельника посылают на командировку во область. А сегодняшний день ни свет ни заря моя персона поперлась во магазин, гляжу: возлюбленный затем вместе с Руневой винище покупает. Да единаче зельц у него с кармана торчит. Копченая. Я подобный колбасы еще годик никак не жрала. В общем, поняла я, что-нибудь Рунева равно поглощать его любовница.

– Ну да ась? твоя милость сделала, если их застукала? – жалобно поинтересовался Служкин.

– Ничего. Плюнула, купила теста ей-ей водяры взяла. Решила нонче нажраться. Пришла домой, равно как дура, вмазала немного, ей-ей почему-то малограмотный полезло бери голодняк. Вот, думаю, подина пельмени вкачаю. Ты будешь водку?

– Почему бы да нет? – задумчиво спросил себя Служкин. – Я в данный момент в свою очередь один. Будкин Надю вместе с Таткой ко себя возьми дачу повез. Мне можно.

Ветка вскочила, сей же час выхватила откуда-то двум чашки равным образом разлила. Служкин поднял чашку, поглядел на нее равным образом сказал:

– Ну, после самочувствие молодых…

Он выпил да оскалился. Ветка равно как опрокинула водку равным образом со слезами нате глазах оторвала кусочек теста зажевать.

– А твоя милость у Колесникова во курсе сумме сего был? – спросила она.

– В курсе, – кивнул Служкин.

– И исстари у них?

– Не приставай, весь эквивалентно безвыгодный буду рассказывать.

– Сейчас-то полоз чего? – хмыкнула Ветка. – Тоже мне, маки сверху допросе. Чего ж твоя милость Руневу-то Колесникову уступил? Все ходил, стонал…

Служкин пожал плечами.

– Самое обидное безграмотный то, почто симпатия из ней трахается, – сказала Ветка. – Это ладно, по мнению пьянке всякое бывает… Обидно то, аюшки? дьявол ее любовницей сделал. Значит, гад, со мной разговаривал, а самостоятельно планировал, когда-никогда ко ней пойти… Мне врал, а ей дары флоры дарил, оборона меня всякие гадости рассказывал, деньжонки получай нее тратил, время… Да да пишущий эти строки равным образом хороша. На моих глазах они познакомились, равно по мнению всему различимо было, что-то за сего у него некто завелся, равным образом девки ми ее описывали единолично для одному, а автор всё-таки сметить далеко не могла, идиотка…

– Вы, бабы, всегда такие, – успокоил ее Служкин. – Как шагающие экскаваторы. За чирик верст ямы роете, а подо пятой лягушки спят.

Ветка возмущенно фыркнула.

– И в чем дело? твоя милость собираешься делать? – спросил Служкин.

– А что-то делать? Ничего. В магазине они меня безвыгодный видели. Колесников вернется во первый день недели на правах огурчик, а мы скрывать буду во тряпочку. Я уж подумала: неравно ему бенефис пристроить alias бросить от ним спать, приближенно он, пожалуй, пожизненно ко Руневой уйдет. А куда ни на есть моя персона – кроме денег, минус работы, безо квартиры, так точно снова от в детстве в шее? И мужика также свербит – что-нибудь мне, монашкой пробывать сиречь сбрасывать кого сверху улице? Если спирт перед этих пор через меня безвыгодный ушел, может, равным образом совершенно неграмотный уйдет. Поваландается от ней, перебесится равным образом бросит. Что я, его безвыгодный знаю?

– А говорила – ежели засечешь, ведь всех повесишь, остров взорвешь… – огорченно напомнил Служкин.

– Мало ли аюшки? пишущий эти строки говорила… Давай до сего поры вмажем.

Они до данный поры вмазали. Закатное пылание во окнах тускнело, да Служкин уж был в состоянии напропалую обсосать Веткино рожа – грубо-красивое, чувственное, беспокойное.

– Ладно, далеко не грусти, Витька, – сказала ему Ветка. – Я знаю, в чем дело? твоя милость на праздник а заднице, идеже равным образом я. Фигня. Выживем, отнюдь не сдохнем.

– В смысле?… – малограмотный понял Служкин. – Про задницу-то поподробнее…

– Ну, что-то Надя спит от Будкиным.

– А твоя милость отколь узнала? – удивился Служкин.

– Колесников сказал. А ему Рунева растрепалась.

– Надо об во всем этом на газете корреспонденцию тиснуть, – заметил Служкин. – А в таком случае снег нате голову единаче отнюдь не постоянно слыхали.

– Не понимаю, ась? Надя во Будкине могла найти? – Ветка пожала плечами. – Будкин по образу Будкин, ни ложки особенного.

– Чего по сию пору бабы во нем находят, так равно симпатия нашла.

– А ась? однако во нем находят? Я равным образом не без; ним переспала – всегда непропорционально ни смоква далеко не прорубила.

– Ты-то от случая к случаю умудрилась? – с убитым видом удивился Служкин.

– Да литоринх безграмотный помню когда… Ты а самовластно рассказывал, наравне всё-таки бабы получи и распишись него кидаются. Вот аз многогрешный да заинтересовалась. Пошла ко нему на краски безусловно потрахалась. И ни линия неграмотный допетрила, в чем дело? на нем такого.

– Что-то аз многогрешный малограмотный слышал вперед этой дивной истории…

– Да безвыездно забывала тебе рассказать, – отмахнулась Ветка.

– Жаль, в чем дело? вспомнила.

– Не переживай. Дело житейское, во вкусе говорил Карлсон. Подумаешь, хозяйка изменила, подумаешь, муж. Не столкновение все-таки. Останутся – хорошо, а уйдут – фиг не без; ними. Я тут-то после тебя замуж выйду. У меня Колесников до текущий поры семь единожды слезами умоется. Я ему такие панты приделаю – на автобусик неграмотный влезет. И твоя милость в свою очередь отомсти Наде. Пусть знает, выдра, что-нибудь сверху ней огонь клиновидно невыгодный сошелся.

– Да отнюдь не хочу автор этих строк мстить, Ветка, – поморщился Служкин. – Я да малограмотный считаю, который симпатия по части отношению ко ми неблаговидно поступила…

– Уж передо мной, Витька, безграмотный изображай с себя апостола, – критически заметила Ветка. – Я-то знаю, кой твоя милость самолюбивый. Ты, конечно, дурак: у себя лещадь носом безвыгодный разглядел, в духе они спелись. Но контия если бы лопухнулся, в таком случае отыграйся вволю, а малограмотный конвульсия благородного. И незачем стесняться, который любовницы в эту пору безвыгодный нашел. У меня равным образом любовника никогда малограмотный было – так, нравственные уроды какие-то… Любовницу найти, наверное, потруднее, нежели жену. Искать надо, а невыгодный философствовать.

– Ох, Ветка, равно как бы тебе объяснить… – вздохнул был на рогах Служкин, стряхивая пепел себя во чашку. – Ты думаешь, у меня постоянно этак получается, благодаря этому сколько аз многогрешный невыгодный могу по-другому?… Нет. Я легко хочу обретаться во вкусе святой.

– Это аюшки? ж, отнюдь не хлопаться ни со кем? – не таясь спросила Ветка.

– Нет, невыгодный то… – вместе с досадой сказал Служкин.

– Так святые а безвыгодный трахались.

– Дура. Не трахались монахи, а малограмотный всё-таки святые были монахами. Я равно имею на виду такого святого. Так сказать, современного, во миру… Я к себя где-то определяю святость: сие эпизодически твоя милость никому безграмотный являешься залогом счастья равным образом если тебе ни одна душа отнюдь не является залогом счастья, а чтоб твоя милость любил людей равно народище тебя любили тоже. Совершенная любовь, понимаешь? Совершенная увлечение изгоняет страх. Библия.

– Опять твои заморочки!… – Ветка потрясла кудрями. – Чокнутый ты, Витька. Все у тебя от задницу, невыгодный по-людски. Ты ми не чета скажи популярно: автор из тобой идемте иначе говоря что?

– Куда идем? – спросил Служкин, разливая водку.

– Куда-куда! В постельку. Трахаться.

– Нет, Ветка, – минорно сказал Служкин. – Нехорошо это.

– Надю жалко, да? Или праведность мешает?

– Дважды дегенератка ты, – обиделся Служкин. – Ничего отнюдь не понимаешь.

– А что-что мы должна понимать?

– Я, Ветка, здесь во девочку влюбился, – растроганно признался Служкин.

– Вот, здрасте! – изумилась Ветка. – В какую?

– В ученицу свою.

– Прямо так, ни со того ни со сей да – бац!

– Ну с какой радости же… Она ми издревле нравилась, однако моя особа в одно красота время безграмотный определял своего взаимоотношения ко ней. А новобрачный возлюбленная против всякого чаяния попросилась со мной во турне – ну, моя особа да понял. Это токмо на кино: увидел – да привязанность впредь до гроба. А в самом деле до этого времени неуловимо происходит. По порядку. Прозаично.

– И твоя милость ее на любовницы жениться решил?

– Господь из тобой! – испугался Служкин. – Она но маленькая! Ей просто-напросто четырнадцать лет! Я но ее в двойном размере старше!

– Ну равно что? У нее, сколько ли, до текущий поры ни аза неграмотный прорезалось, alias у тебя, сколько ли, уж отсохло?

У Служкина символически искры с ушей малограмотный посыпались.

– Ветка, моя персона тебя укушу! – скрипя зубами, предупредил он.

– Подумаешь, на девочку влюбился! – Ветка наплевательски махнула сигаретой. – Что, твоя дев`онька окочурится, разве твоя милость вместе с кем-нибудь потрахаешься? Тоже мне, сделал корень ради воздержания!

– Ну, ми однова на пороге собою неудобно… – промямлил Служкин.

– А кто такой исключительно зачем говорил, – Ветка скорчила рожу равно пропищала: – «Никого безграмотный вытворять залогом своего счастья»?… Тебе такое благодать привалило – ни Колесникова, ни Шурупа, ни Нади, ни Таты, ага мы пока что самоё навязываюсь, – а твоя милость следовать какую-то салагу уцепился!…

Служкин недоуменно поскреб затылок.

– Ну, во общем-то твоя милость права, – подумав, согласился он. – Только ну-ка как например водку допьем…

В комнате Ветка разобрала ложе да не без; аппетитом сообщила:

– Еще отродясь аз многогрешный малограмотный изменяла Колесникову во супружеской постели!

Ветка начатки души раздеваться, расшвыривая вещи.

– Иди сюда, – велела она, валентина Служкина для себя. – Под тобой на правах почти велосипедом… Ты, Витька, малограмотный думай, что-то чик-чик – равно готово. Ты у меня в ту же минуту сидеть будешь вроде негр!

И Служкин подлинно работал по образу негр. Под его руками равно губами Ветка бесстыже вертелась равно корчилась, рычала, крикун равным образом материлась, мотала головой, колотила пятками, царапалась. Со стороны могло показаться, что такое? Служкин во постели сражается со стаей бандерлогов.

– Сильнее, грубее, гляди так, вишь тут, – как немазаное колесо поучала Ветка, зажмуривая глаза. – Я тебе баба, а неграмотный микрохирургия!… А-у-ум-м!…

Через некоторое миг они упали от дивана бери пол, да мокрая через пота Ветка, отползая с Служкина, простонала:

– Если, Витька, аз многогрешный уже крат кончу, ведь лопну…

Они полежали в полу, отдохнули.

– Давай сейчас мы тобою займусь, – подползая обратно, сказала Ветка. – А ведь у нас от тобой доколь до настоящий поры лишь только потасовка была…

– Валяй, – согласился Служкин. – Теперь твоя милость будешь негром.

Однако негра с Ветки никак не получилось. Сколько возлюбленная ни трудилась, а бы ни выдумывала, околесица неграмотный помогло. Наконец Служкин начал отпихивать ее, мученически кряхтя:

– Ну тебя получи фиг… Не видишь ли – безраздельно обмылок остался… Все, приехали, бензин кончился…

– Что а мы, разумно равным образом малограмотный потрахаемся?… – усаживаясь, обескураженно спросила Ветка.

– А моя персона что-нибудь поделаю? – сумрачно сказал Служкин.

– Ну, малограмотный расстраивайся. – Ветка извиняюще погладила Служкина до колену. – Мне со тобой равно где-то было легко зашибись – немножечко во макрокосм неграмотный улетела. В второй единовременно по сию пору хорош нормально… Только далеко не внушай себя ничего.

– А зачем ми внушать? – удивился Служкин. – Я да эдак оборона себя целое знаю. Дома хожу вроде «тэ»-тридцать четыре…

– Тем более.

– Это, Ветка, судьба, – непоколебимо сказал Служкин. – И ничто иное. Сама посмотри, во вкусе симпатия изо меня насильно святого делает.

– Пить следует меньше, – разумно заметила Ветка.

Часть III. Вечное склонность дорог

Первые день

«Пермь-вторая, конечная!» – хрипят динамики.

Колеса трамвая перекатываются из рельса нате рельс, на правах солод вот рту. Трамвай останавливается. Пластины дверей от рокотом разъезжаются во стороны. Я гляжу вместе с верхней ступеньки возьми привокзальную зона сверху моря людских голов.

Над вокзалом, из-за проводами от бусами тарелок-изоляторов, следовать решетчатыми мостами, вслед за козырьками семафоров – малиновые полосы облаков. Небо вплоть до фиолета отмыто закатом, тот или иной желтым свечением достаточно приблизительно вдали, вслед за Камой.

Хоть времени равно на обрез, мы иду на толпе медленно, с намерением ненароком безвыгодный сшибить кого своим огромным рюкзачищем. Гомон, музыка, пошаркивание шагов, свистки, перестуки. Издалека моя персона замечаю свою команду у стенки правого тоннеля.

Девочки покорно сидят бери подоконнике. Пацаны курят. Рюкзаки составлены во ряд. Ученички мои, конечно, вырядились кто такой кайфовый в чем дело? горазд. Марина равно Люська на кроссовках, брючках равно разноцветных импортных куртках. Отцы во телогрейках, брезентовых штанах да сапогах. С Градусовым весь беда. Под свисающей вместе с плеч рваной курткой – тельняшка, заляпанное известкой трико подпоясано солдатским ремнем, в ногах – болотники из подвернутыми голенищами. На рыжем затылке висит длинная лыжная шапочка от красным помпоном. Н-да, походнички… Девочки ровно бы держи пикничок собрались, деды – во колхоз, а Градусов – суммарно на армию батьки Махно.

– Опаздываете нате пятнадцать минут, – чопорно говорит ми Бармин.

– Думали, ничуть отнюдь не придете, обломаете… – гнусавит Тютин.

– Надевайте близкие сидоры, – велю я. – Дома ни плошки малограмотный забыли?

И тута раздается грубый крик. Люська закрывает образина руками.

– Я опорки забыла! – Она таращит зенки насквозь пальцы.

– Ну, все! – Я ожесточенно машу рукой. – Поход отменяется!

– Из-за нее одной по сию пору томиться должны?… – расстраивается Тютин.

– Да фиг от ее сапогами, – говорит Деменев.

– Дура, блин! – орет Градусов. – Корова! Чего за нее туризм отменять, Витюха Сергеевич! Если возлюбленная коньки промочит, ваш покорнейший слуга ей их получай фиг оторву, в надежде неграмотный заболела, да совершенно дела!

Марианна смеется. Бармин глядит получай часы.

– Да суетитесь живее, лопухи, – тороплю я.

– Накололи, да? – доходит прежде Градусова, да дьявол сердито пихает Тютина: – Шевели рейками, бивень! Из-за тебя опаздываем!

«Электропоезд Молотов – Комарихинская отправляется не без; пятого пути Горнозаводского направления!…» – хмуро раскатывается надо вокзалом.

Мы вскачь пролетаем тоннель равным образом выскакиваем возьми перрон. Бармин, в качестве кого фургон, уносится вперед, для полосатой роже нашей электричики. Остальные бегут вслед за ним. Я предпоследний: вслед за моей задом надсадно сопит равно подвывает Тютин.

Бармин прыжком взлетает во габаритка да хватается из-за рукоять стоп-крана. Отцы вместе с рюкзаками карабкаются получай ступеньки. Я подсаживаю девочек. Визжит Тютин, которого с высоты втаскивают после воротник, из-за рюкзак, из-за уши, вслед за волосы. Я вспархиваю самостоятельно.

Двери съезжаются вместе с пушечным грохотом. От толчка наш брат валимся держи стенку тамбура – электропоезд трогается. Плывет вслед окнами привокзальная жилплощадь не без; ларьками, рекламными щитами равно разноцветными крышами машин, похожими позже недавнего дождя для морскую гальку. Деревья около насыпью сквозисто-зелеными кронами замутняют город.

Мы едем. За окнами бурно смеркается. В вагоне включают тяжелый на подъем да мутный вояжер свет. Почти совершенно лавки пусты, пассажиров утилитарно нет. Слева вслед за окнами бледным отливом ведь да деяние раздольно сверкает Кама. Воют моторы. Колеса стучат, вроде пулеметы, равным образом трассирующие нити городских огней летят на полумгле.

Отцы бесконечно собачатся, распихивая рюкзаки, позже садятся шалить во карты. Я ухожу на тамбур, идеже сломана одна половинка двери, да сажусь бери ступеньки. Я курю, гляжу на проносящуюся мимо ночную тьму да думаю в отношении том, почто пишущий эти строки всегда а вырвался во поход. Пять дней – соответственно меркам города немного. Но по мнению меркам природы на настоящий эпоха входят да жизнь, равно смерть, равно любовь. Но за меркам судьбы сии высшая оценка дней длиннее года, тот или иной автор этих строк проработал во школе. В сии число дней ничто никак не склифосовский отлучать меня через Маши, которую, может, черт, а составлять может, Бог, во облике завуча первого сентября посадил после третью парту во девятом «А». Воз слепого бессилия, кой мы переволок до улицам города через на хазе ко школе да ото школы для дому, застрянет на грязи немощеной дороги вслед урбанистический заставой. Река Ледяная спасет меня. Вынесет меня, во вкусе лодку, изо моей судьбы, благодаря тому что что-то в реках законы судьбы становятся явлениями природы, а перевалить полосу ливня с огромной форой легче, нежели одержать верх отчаяние.

Я поднимаюсь равным образом иду во вагон. Отцы режутся на дурака поуже вяло, минуя гвалта. Только Градусов, безошибочно розгами, бурно сечет козырями Чебыкина, некоторый кряхтит да почесывается. Тютин трет лупилки кулаками. Мария прикорнула получи и распишись плече у Овечкина, тот или другой неощутимо да ласково приобнял ее сзади. Бармин остро смотрит во приманка карточная игра да задумчиво держит себя из-за нос. Из другого тамбура появляются Люська да Демон. У Деменева всё ошалелый вид. У Люськи тараньки хитрые равным образом трусливые, зато восторженные. Понятно, целовались во тамбуре предварительно легкой контузии. Я увещеваю всех возлечь спать. Все по мнению привычке неграмотный желают.

Тогда ваш покорнейший слуга ухожу обратно. Мне тогда корпеть накануне Комарихи. Станция Дивья, трест Парма, пункт Валёжная – снежная, таежная. Станция Багул, ям Ергач, станцийка Теплая Гора. Я жду, моя персона караулю. И несется мимо неясная, вновь льдистая майская ночь.


Сгорбясь перед рюкзаками, стоим во тамбуре. За окном на мути проплывают глухие огни спящей Комарихи. На стекле слякоть растворяет их во звезды, волны, радуги. Электричка тормозит, останавливается. Двери раскрываются. На улице – неразвитость да дождь. В потоке света с тамбура виден только лишь какой-то покойник красновато-коричневый крыша над головой равным образом голая ветка, отбрасывающая бери него контрастную тень. Отцы, кряхтя, лезут вниз. Я – из-за ними. Дождь за единый вздох ощупывает холодными пальцами волосы, лоб, кончики ушей. Отцы ежатся. Я закуриваю.

– Что, – говорю, – худо, Магелланы?

Молчат, ажно Тютин молчит. Значит, подлинно худо.

Цепочкой уныло бредем соответственно перрончику мимо вокзала лещадь горящими окнами нашей электрички. Полоса сих окон во темноте похожа получи светящуюся фотопленку. В кустах у граненого кирпичного стакана водонапорной башни слышатся пьяные выкрики. Отцы прибавляют шаг.

За башней глазам открывается туманное, мерцающее ручьем пространство, низом расчерченное блестящими рельсами. Вдали расплывчато громоздится какой-то эшелон, светлеет воротила видоизмененный электрички, дожидающейся работа во тупике. Туда равным образом идем.

Я запихиваю школьников на порожний да вызывающий подозрение вагонетка не без; раскрытыми дверями, а Градусову, который-нибудь ми особенно подозрителен, говорю:

– Градусов, не принимая во внимание вещей нате выход! Пойдешь со мной после билетами.

Злобно махая руками, Градусов выпрыгивает изо вагона.

На вокзале у кассы толпятся брезентовые туристы, засаленные колхозники, какие-то драные бомжи. Окошечко кассы маленькое равно невообразимо глубокое, слыхать штрека. Такую кассу не возбраняется шарахнуть всего только силами крупного воинского соединения. Скорчившись, вытаскиваю девять влажных, липких билетиков. С огромным облегчением ты да я вместе с Градусовым выходим получи и распишись улицу равным образом по-под путей пошлепали ко себе. Я возьми одна нога тут пересчитываю билеты – точно, девять.

– Мужики, стоять!… – Из кустов недалеко водонапорки ко нам вываливаются пятеро пьяных парней к примеру мой возраста. Вотан отбою нет меня вслед за рукав, разный цапает Градусова вслед за шиворот.

– Мужики, ратуйте деньгами, – проницательно говорит кто-то.

– Отпусти, козел! – немедленно орет Градусов.

Не успеваю автор этих строк равно чирикнуть, наравне Градусов врезает кулаком во гляделки тому, кто такой держал его после шкирку. Все мои печенки обрываются равным образом шлепаются получай город живота. Ой, дура-ак!… Сейчас начнется сражение в Калке!… Удар во жвало откидывает Градусова держи меня. Градусов кидается получи врага. В много краткий момент автор этих строк успеваю выщипать свою руку, заимствовать Градусова еще во полете равно проявить во другую сторону. Я отвешиваю Градусову такого пинка, с которого оный уносится ко нашей электричке. Я чешу после ним.

Матерясь равным образом спотыкаясь что до шпалы, парень преследуют нас.

– Ну, туристы, падлы, вычислим вы на электричке!… – отставая, кричат они нам вслед.

Мы вместе с Градусовым тормозим лишь у дверей своего вагона.

– Фиг ли твоя милость во драку-то лезешь, урод?! – хриплю я. – Они здесь не долго думая всю Комариху поднимут, колья пойдут выворачивать!…

Градусов молчит, вытирая шапкой лицо. Мы переводим дух.

– Нашим оборона сие – ни слова! – предупреждаю я.

В вагоне футляр свечка. Марина гадает Люське. Отцы слушают.

– Ты нагадай, дай тебе мирово получилось… – страстно шепчет Люська.

– Дура, что-нибудь ли? – спрашивает Маша.

Меня однако до этот поры колотит задним числом встречи со комарихинскими алкашами. Мне желательно чем-то захватить мысли, руки, с намерением неграмотный тряслись.

– Давайте пожрем, – говорю я. – До Ледяной более неграмотный успеем.

Отцы лезут во рюкзаки, вытаскивают свертки от перекусами. Вотан только лишь Демон остается во стороне. Он развалился для скамейке равно положил айда получи и распишись соседнее сиденье.

– Что, закусывание на дому забыл? – спрашиваю я.

– А-а, не хочется подбирать было… – черепашьим шагом отвечает Демон.

Я дубово гляжу держи близкие бутерброды. Все жуют. У меня во ушах по сию пору до этих пор звучит: «Вычислим вам во электричке!…» Кусок во зёв никак не лезет. Я пододвигаю свою шамовка Демону:

– Лопай. От своих-то невыгодный дождешься, дай тебе поделились…

Я иду во проход курить. Там ранее достаточно равно курит Градусов.

– Чего отнюдь не ешь? – спрашиваю я.

– Мне бльвати охота, какая еда…

Вот быстро безграмотный ожидал ото Градусова таковский ранимости. Мы молчим.

– А чай у меня, Викторка Сергеевич, резак из собой был… – нечаянно говорит Градусов. – Если бы вас меня никак не оттащили, автор этих строк бы как следует того козла пырнул… Ничего уж безвыгодный соображал…

Я безграмотный знаю, питать доверие для кому ли Градусову. В четырнадцать парение целое крутые.

– А разве они полезут нас искать? – спрашивает Градусов.

Тоска подкатывает ми по-под горло. Почему ввек как бы отлучает меня через Маши? То одно, в таком случае другое, гляди пока что – страх.

– Я пойду тут ко первому вагону, а? – предлагает Градусов. – Если придут, подерусь со ними, они равно отвалят, далее равно неграмотный сунутся… Все в одинаковой степени нам сверху запасном пути единаче банан часа торчать…

– Я со тобой, – внезапно в целях себя говорю я.

Мы выпрыгиваем около накрапывает равно пойдемте для головному вагону, усаживаемся получай ступеньку тамбура.

– Вы, наверное, жалеете, сколько взяли меня… – бубнит около Градусов. – Двоечник, на школе вас во всякое время подляны делал, здесь незначительно драку неграмотный устроил… А автор этих строк вы только лишь первые полгода ненавидел, а следом ранее нет… Только осрамиться неграмотный мог… Я равным образом во поход-то напросился по вине вас, с тем вы тогда помогать… Мне опять-таки компания-то сия капли безвыгодный нравится, чмошные все, особенно каста Люська Митрофанова… – Градусов помолчал, же автор этих строк ни аза безвыгодный сказал. – Не верите… – тяжко кивнул он.

Он колупнул ногтем краску нате стене равно предисловий достал с своей гусарской курточки пузатую фляжку.

– Водка! Нажрусь щас наперекор вам!…

Он отвинчивает колпачок да пьет изо горлышка. Я отнюдь не гляжу бери него. Он заново пьет. Потом переводит сердце равно глотает опять.

– Мне-то оставь, – говорю я. – Я равно как нажрусь.

Градусов мнительно смотрит в меня, ухмыляется равным образом протягивает фляжку. Я прикладываюсь равно возвращаю ее.

– Вы серьезно? – вместе с некоторым удивлением спрашивает Градусов.

А ваш покорный слуга чувствую, аюшки? моя персона боязно устал. Устал через долгого учебного года, через города, равным образом с похода равно как сделано устал. Устал с Маши, с Градусова, через комарихинских алкашей, через себя. Устал с страха, с любви, ото жизни. Устал ото своих разочарований равно через своих надежд, устал с своей непорядочности да ото своей порядочности. А-а, вали весь ко черту.

– Серьезно, – говорю я. – Вместе нажремся. Идет?


– Вы встать-то можете?… – тормошит меня Овечкин.

Я сажусь получи и распишись скамейке. Господи, что автор этих строк семо попал? Где я? Где мы? Что было? Ничего далеко не помню, ничто малограмотный понимаю. Кошмар, почто со мною! Я единаче пьяный, хотя еще маюсь не без; похмелья. Сердце зашкаливает, ретивое на цилиндр вставлена сикось-накось, обжигающий крестовина жжет мозги. Мимо меня объединение проходу вагона Бармин да Чебыкин волокут Градусова.

Я встаю, вдеваюсь во рюкзачок и, шатаясь, бреду на тамбур. Стук колес замирает, двери разъезжаются. Маша, Люська, Демон, Тютин, Овечкин, по образу парашютисты, прыгают на блещущую тьму. Из нее ко мне, наравне цветы, тянутся руки. Я валюсь для них, в духе телефонная трубка сверху рычаг. Сзади Бармин равным образом Чебыкин спускают останки Градусова да выпрыгивают сами. Двери шипят. Электричка взвывает равным образом течет прочь.

Узкая стежка-дорожка заменяет платформу. За полночь. Дождь. Пустынная карцер станция, затонувшая во дожде равно тьме, что Атлантида. Табуном автор бредем помощью рельсы для вокзальчику. Вокзал – сие заколоченная равным образом запертая хибара. Борман плюет бери бург да сбрасывает рюкзачище во грязь. Все поступают сообразно его примеру, попозже натягивают для головы капюшоны равным образом садятся держи завалинку около облупленной стеной.

– Слушайте, – говорю я, снимая кепку, с тем не перестает освежил башку. – Так идемте выгодно отличается ко реке. До нее ото станции…

– От какой-никакой станции? – сквозь черные очки спрашивает Борман.

– От Гранита, – туповато даю голову на отсечение я.

– Вот твоя станция, – говорит Борман равно носком сапога переворачивает во луже ржавую, свалившуюся с высоты птичьего полета табличку.

– Семичеловечья… – обалдеваю я.

– Семичеловечья – третья по прошествии Гранита, – грустно поясняет Овечкин. – Проспали пишущий сии строки Гранит по причине вас, алкашей…

Трясущимися руками пишущий эти строки достаю сигарету.

– Что, ваш покорный слуга что есть мочи напился?… – со страхом спрашиваю я.

– Воще жара! – говорит Чебыкин да начинает хихикать. – К нам пришли равно спросили: невыгодный наши ли после туристы? Мы говорим: наверное, сие отечественный руководитель. Вы от Градусом сидели на первом вагоне, курили, плевались, матерились, песни орали. Ты нас увидел – полез лещадь скамейку. Когда волокли тебя, твоя милость айда поджимал, цеплялся вслед за все, ржал. Потом бухнулся для Машке нате лавку, обнял ее, сказал, что-нибудь возлюбленная до этого времени в одинаковой мере бросьте твоей женой, равно уснул.

Мне неймется залезть на какой-либо потир равным образом выкинуть из памяти себя во мореходный пучине, в качестве кого старец Хоттабыч.

– Короче, автор сих строк тебя вслед пьянку свергли изо начальников, – волей-неволей информирует Овечкин.

– Нам такие начальники-бухальники малограмотный нужны, – беспощадно добавляет Борман. – Так что-то твоя милость нам чище отнюдь не командир, да зазывать наша сестра тебя будем прямо-таки Географ. А по сию пору вопросы станем отгадывать сами.

– О-ох… – стону мы и, нахлобучивая кепку, ухожу вот тьму.

К черту все. Завтрашние проблемы решу завтра. Сейчас ваш покорный слуга хочу спать. Я озираюсь, подыскивая площадь к ночлега. Невдалеке моя особа вижу какой-то навес. Пустая лесопилка. Словно Бог подсунул…

По моргающим лужам шагаю обратно. Просторное мятое арша дымно пучится надо головой. Тускло футляр в отдалении один огненно-фиолетовый семафор. Неприглядная, помимо единой искры хутор Семичеловечья за слякоти соскальзывает внизу вместе с косогора черными, раздерганными копнами домов. Холодным ветром так и подмывает от северного горизонта, равно как повсюду с щели по-под дверью.

Издалека вижу отцов, съежившихся в фоне древле беленой стены вокзальчика. Они надвинули капюшоны, закутались во дождевики равно штормовки, а зажор всегда в равной степени течет объединение головам, до плечам, до коленям. Дождь метет в соответствии с перрону, бренчит получай брошенной табличке со названием станции. Бедные отцы! Представляю, вона им – зябко, сыро, голодно, отдыхать охота… Ночь длинная, дороги огромные, сил нет, перспектива в тьме, сам черт неграмотный поможет, равным образом командующий – гад.


Раннее утро. Мы спим в дощатом настиле перед навесом лесопилки. Мы залезли во спальники, прижались кореш ко другу равным образом укрылись свысока полиэтиленовым тентом. Голубое уран нерезко светится чрез запотевший через дыхания полиэтилен.

Нам тепло, уж на что равным образом тесно. Спящий подле Тютин лежит частью получи и распишись мне, в известной мере сверху Чебыкине. Я сдвигаю от себя свою половину Тютина равно вылезаю наружу.

Над совместно следовательно да тихо. Вдалеке у ветхого забора получи окаменевшем кряже сидит Маша. Прочие покамест спят. Я иду для Маше, хрустя тонким льдом. Лужи обметаны припаем. На штабелях бревен искрится иней. Опилочная свинство затвердела так, ась? далеко не продавливается сапогом. Воздух пахнет водным путем да остывшими дорогами.

Я усаживаюсь для комелек подле от Машей равным образом закуриваю, умиротворенно любуясь ею. Похмелья около нет. Марианна молчит.

– Зачем ваша милость в канун напились, Викторка Сергеевич? – в конечном счете спрашивает она, однако ваш покорный слуга безграмотный отвечаю. Сам невыгодный знаю зачем. Так.

Мы от Машей не проронив слова глядим бери спящую деревню Семичеловечью – убогую, выцветшую, кривую, грязную. Улицы ее проваливаются во косогоры, в духе прогнившие доски настила во подпол. Топорщатся гребенки заборов. Цвет у таблица – серо-голубой. Негасимые полусвет красоты. Вечный неуют северного очарования. Сдержанные краски, острог да ясная весна. Сизые еловые острия поднимаются после деревней ровной строчкой кардиограммы. Сердцебиение Земли – на норме. Покой. Туманом катятся для горизонту великие дали тайги.

– Виктуся Сергеевич, – рассудительно говорит Маша, – а вам помните, сколько вас за день до пацаны сказали?

– Это сколько свергли меня? Помню. И адски сим доволен. Мне хлопот меньше. Пусть самочки командуют. Я да на школе накомандовался.

Мария смотрит для меня однажды странно. Учитель, называется. Вытащил детей во глухомань, напился, да плывите, по образу хотите.

Я в свое удовольствие подмигиваю Маше.

– Вы либо — либо врете, либо ошибаетесь, – глубоко говорит Маша.

Я закуриваю да далеко не отвечаю. Все-таки Марина – единаче девочка, пускай красивая равным образом умная, только уже девочка. Мне никак не словчить отнести за счет ей то, давно что-что непосредственно ваш покорнейший слуга добрался не без; содранной кожей. Я знаю, аюшки? порекомендовать ничему нельзя. Можно становиться примером, равно между тем те, кому надо, научатся сами, подражая. Однако передразнивать приватно ми неграмотный советую. А дозволяется легко вооружить на такие условия, идеже равно вне пояснений полноте ясно, во вкусе зачем делать. Конечно, моя особа откачаю, кабы кто именно утонет, так вишь захлебываться возлюбленный хорэ по-настоящему.

И жаль, почто для того отцов, ради Маши автор этих строк остаюсь все учителем изо школы. Значит, в области их мнению, автор этих строк в долгу сунуться в баул и, указывая пальцем, объяснять. Нет. Не дождетесь. Все указатели судьбы годятся лишь только получи и распишись то, в надежде сгрудить не без; дороги.

Из-под тента, идеже лежат отцы, предварительно нас от Машей начинают доходить глухие голоса. Я слышу обрывками: «Географ… Географ…»

– Пойдем послушаем, – предлагаю моя особа Маше.

– Подслушивать некрасиво.

– Зато увлекательно да поучительно, – клянусь ваш покорный слуга равным образом иду один.

– Из-за вас, алкашей, станцию проспали… – ноет Тютин.

– Заткнись, Жертва! – огрызается Градусов. – Сами бы равным образом вставали!

– Надо решать, а далеко не базарить, – замечает Овечкин.

– Домой надлежит ехать… – убито говорит Тютин.

– Фиг ли домой? По теплому сортиру заскучал?

– Вернемся навыворот возьми Гранит… – предлагает Чебыкин.

– День потеряем, – безубыточно вздыхает Борман.

– Погребем по-пырому, ну да да наверстаем, – говорит Чебыкин.

– Сам греби! – безграмотный соглашается Демон. – Я что, ишак?

– Дам на пилораму, равным образом погребешь! – рычит Градусов.

– Может, потребовать у Географа, идеже глотать реченька покороче, верно да потащиться туда? – предлагает Овечкин. – И поплаваем, да безграмотный опоздаем…

– На хрена путешествовать единаче куда!… – пугается Демон. – Уйдем после деревню, поставим палатку, однако сожрем, выпьем – равно домой!

– Чего ваша милость орете… – ворчит Люська. – Пусть Географ решает.

– Снова ему доверять? – сомнительно хмыкает Борман.

– Дак че, – удивляется Люська. – Ну напился некто вчера… У меня папусенька равным образом на первых порах напьется, а затем постоянно починит, лучше, нежели было.

– Нет, разрешать будем сами, – жестко заявляет Овечкин.

– А позволяется моя персона формулировка внесу? – голосисто спрашиваю ваш покорный слуга равно вылезаю нате гаввафа лесопилки. Отцы мнительно затихают.

– По карте во десяти километрах с Семичеловечьей течет речонка Поныш. Она впадает на Ледяную в качестве кого однова вопреки Гранита. Давайте поплывем в соответствии с ней, а закончим трасса во деревне Межень. Пойдет?

– А твоя милость синь порох отнюдь не намудрил? – с оглядкой спрашивает Борман.

– Чтобы моя особа напутал? – удивляюсь я. – Кто изо нас всех Географ?

У конторы леспромхоза ваш покорнейший слуга договариваюсь из водилой, сколько вслед за литр возлюбленный довезет нас давно Поныша. У могучего КрАЗа длинная, хищная, волчья морда, можно представить кровью, заляпанная пятнами грунтовки. Девочек мы сажаю во кабину, а деды привязывают рюкзаки возьми площадку сзади. Мы усаживаемся. Поливая тина струей солярного выхлопа, лесовоз трогается, вытягивая вслед на лицо высокий повозка от рогами, аналогичный инструмент сверху лафете.

Щебневая улица пруха без всяких обиняков согласно увалам. Нас валяет со боку получи край да подбрасывает. Мы цепляемся кореш ради друга. Тютин близ толчке пинает себя коленом во скулу равным образом лезет на зевало грязным пальцем обшаривать зубы. Дизель ревет, лязгают цепи, которыми скрепляются штабеля бревен, подскакивает равным образом грохочет прицеп-тележка, мотая рогами.

По обе стороны трассы громоздится тесный, старый ельник, на толще которого снег получай голову проскакивают белые пряжа берез. Снег во нем токмо начал сходить, равно наст инде изъеден обугленными разводьями проталин. Косой дрова оброс бурой пеной с плесени. Проселки, на правах выстрелы, вдруг хлопают соответственно глазам неожиданным светом. На обтаявших, грязно-волосатых полянах топорщатся треноги с жердей на будущих стогов. А подчас сверху плече кряжа цех расступается, равно да мы от тобой видим синие, холмистые дали, исчезающие во дымке, да по-над ними – кривые изломы далеких, высоких шиханов.

Наконец затем очередного поворота внизу по-под склоном взблескивает извив реки. Большая плешина вырубки, все заросшая мелкими березками, неудачно сползает с дороги для берегу.

Наш лесовоз останавливается. Отцы спрыгивают, ковыляя держи занемевших ногах. Я достаю двум бутылки водки равно лезу на кабину.

– Ты у них учитель, почто ли, какой? – спрашивает водила, принимая бутылки. – Чего учишь?

– Географию, – говорю.

– Я как и на школе любил географию… – мечтательно говорит водила. – Молодец парень. В наше-то момент хочешь снова чему-то посоветовать сих оболтусов… На! – И симпатия нечаянно протягивает ми инверсно одну бутылку. – Держи. Вам похоже симпатия нужнее будет.

– Спасибо… – остолбенело даю голову на отрез я.


Поныш, что в летнее время был шириною насилу ли на двадцать шагов, неотложно разлился так, что-то затопил ельник получи и распишись противоположном берегу куда пей — не хочу глаз. Весна выдалась поздняя да дружная. Талые воды со склонов гор, с урочищ хлынули сплошным потоком. Этот лавина быстро нес сорванные ветки, источенные льдины, куски мха да дерна, недогнившую листву, обломки коры, черную траву. На стволы деревьев накрутило юбки с бурого мочала. Грязная кипень тянулась согласно быстротоку, сбивалась во комья по-над водоворотами. Поныш был мутным, на правах самогон.

Наши рюкзаки распотрошены, а манатки разбросаны средь чахлых березок. Я обучаю отцов правильной укладке. Напялив красные спасжилеты, отцы, ругаясь, понуро бродят согласно берегу, таща близкие шмотье в таком случае на одну кучу, так во другую. Управляемся с грехом пополам после один вместе с половиной часа.

– А в настоящий момент приходится жерди на каркаса вырубить, – говорю я.

Отцы насупленно сидят общей толпой равно злобно курят. Я неискренне насвистываю, поигрывая топором. Наконец на насупленной куче нарождается угрюмое бурчание, которое незаметно перерастает во яростную брань. Отцы решают, кому шествовать следовать жердями. Наконец с кучи раком заблаговременно держи четвереньках вылетает Тютин, встает, забирает у меня шляхта и, хныкая, сутулясь, утаскивается на березки. Все сидят, ждут, молчат, курят. Я тоже. Тютин возвращается из охапкой тоненьких сосенок.

– Это жирно будет хлипкие, – говорю я. – Нужны попрочнее.

– Ты, блин, Жертва, дергай сызнова из-за дубинами! – орет Градусов.

Девочки уходят на сторону и, отвернувшись, усаживаются получай берег. Отцы лежат. Я не проронив звука курю. Тютин на известном расстоянии нужно во кустах, что олень.

– Ладно, – говорю я. – Пусть фахверк хорошенького понемножку с тонких жердей. Но учтите: автор этих строк предупреждал, сколько они могут сломаться.

Я объясняю, вроде строится катамаран. Показываю, в качестве кого насыщать гондолы. Всем мгновенно кажется, что такое? сие самое легкое. Градусов, Демон равно Овечкин устремляются ко мне. В свалке Градусов овладевает насосом равным образом бьет им всех по мнению голове. Что ж, чтобы качает Градусов.

Я учу вязать раму. Все из мрачным предчувствием смотрят для меня, обступив полукольцом да засунув цыпки во карманы. Молчат. Я вяжу. Все смотрят. Я вяжу. Все смотрят. Я говорю:

– Человек может вкруг себя взирать очами невообразимо получи и распишись три бебехи на мире: получи поблескивающий огонь, получи и распишись повергающийся к ногам плевочек равным образом в чужую работу.

Борман, несладко кряхтя, присаживается в корточки равно также берется после веревки. Нехотя ко нему присоединяется обмирающий Чебыкин. Потом понурый Овечкин. Демон да Тютин старым порядком лежат на березках.

Катамаран черт из ним равно медленно, да строится. К шаткой раме изо тонких жердей автор приматываем цифра гондолы – соответственно двум на ряд. Потом натягиваем сетку, прикручиваем чалку равным образом сделано в любви и согласии спускаем свое борт нате воду. Все задумчиво разглядывают его.

– Эротично получилось, – говорит Чебыкин.

– У нас на деревне также одиночный мальчонка плавал-плавал сверху ненастоящий лодке да утонул, – понизив голос говорит Тютин.

Все на века замолкают.

– Бивень, – напоследок говорит Градусов.

– Ну, делите места, – предлагаю я. – Мое – снаряжение нате корме.

Справа получай корме – сие поле командира. Отцам а отчего-то кажется, ась? места в корме – чуханские, а смотри барские места всего нате носу. Градусов падает лицом вниз в пизда правой гондолы, обхватывает его руками равно орет, что такое? во всех отношениях сокрушит пилораму. Чебыкин равно Овечкин отдирают его. Тютин прыгает вокруг, доколь градусовский торбаса по стечению обстоятельств невыгодный заезжает ему подина дых. Тютин укладывается нате землю на вывеску долу да молчит. Пока Чебыкин равно Овечкин дергают после уходим во непохожие стороны Градусова, Борман ахнуть невыгодный успеешь да конструктивно пришнуровывается получай влагалище левой гондолы. Ушлый Демон пристраивает свое шмутки вслед задом Бормана. Потом пара сверху пару они что ни говори отрывают бьющегося Градусова. Чебыкин хватко занимает правое носовое место, а Овечкин – простор из-за задом Чебыкина. Градусов выдергивается изо рук Бормана равным образом Демона да начинает отвергать через катамарана нерушимо пришнурованный ко каркасу рукзак Чебыкина. Все вдругорядь оттаскивают Градусова равным образом кричат ему, аюшки? алкаши сидят получай корме да неграмотный рыпаются, как-то Географ. Градусов донельзя плюет для заплечный мешок Чебыкина да по рукам бери корму. Я помогаю зачислиться девочкам – Люське под Градусовым, а Маше на пороге собою. Оклемавшийся Тютин поднимается равно видит, зачем ему осталось поляна только посередине катамарана. Надо всего выбрать, идеже засесть – одесную или — или слева. Тютин беретка весло, забирается зачем-то получай высотка да веслом долго, вдумчиво машет там, примериваясь, из который щипанцы ему короче практично загребать. Выясняется, аюшки? удобнее не без; левой. Он укладывает родной рюкзачок нате левую гондолу. Градусов грозится, аюшки? если бы увидит пред лицом башка Жертвы, так зараз раскроит его получи и распишись фиг. Тютин, вздыхая, преданно переползает возьми правую гондолу. Сражение утихает.

– А теперь, – говорю я, – нужно выходить следовать дровами для обед.

Отцы словно вкопанный сидят во березках – злые равным образом молчаливые. Курят.

– Пацаны… – скучно просит Люська. – Чего ваш брат вроде эти… Борман…

– А фиг ли я?! – огрызается Бармин. – Всегда: Борман! Борман!… Самый резкий, что-то ли? Вон Демон допустим идет!

– Я безграмотный могу. Я руку порезал. Вот, смотрите.

– Ты что такое? мехграбли приманка суешь ми во харю?! – орет Градусов. – Отжимайся! Я в свою очередь ногу стер! Ну да что?

– Нога – неграмотный рука, ею лом невыгодный рубить.

Свара разгорается от новой страстью. Вскоре уж безвыездно орут, бьют себя на грудь, швыряют товарищ другу бердыш равным образом размахивают увечьями. Тютин последовательно откочевывает для кустам.

– Витюля Сергеевич, – истомленно говорит Маша. – Вы но видите – никакого костра они безграмотный сделают… Может, пристроить прямо-таки перекус?

– Во-первых, – держу пари я, – они уж безвыездно сожрали, аюшки? взяли с дома…

– Я отнюдь не сожрала, – памяти вставляет Люська.

– Во-вторых, – продолжаю я, – потерпите, девчонки. Так надо. А в-третьих, айда на кибела равно слопаем Люськины пироги втроем.

– Нехорошо втроем, – решительно говорит Маша. – Делить – что-то около в всех.

– Маша, – говорю я. – Не старайся постичь меня, а прямо-таки поверь. Потом хозяйка увидишь, ась? ваш покорнейший слуга окажусь прав.

Мария озадаченно молчит.

– Да верит возлюбленная вам, всего только выделывается, – говорит Люська.

– Дура, – краснея, отвечает Маша.

Мы на троих тазы на друг равным образом немного погодя съедаем Люськины бутерброды, вафли равным образом чипсы. Когда после получас автор сих строк возвращаемся, отчичи и дедичи на живописных позах сумрачно лежат держи берегу.

– Вон дрова… – цедит ми Градусов равным образом носком сапога поддевает небольшую кучку срубленных березок.

Я поднимаю одну березку равным образом сгибаю ее подковой.

– Это невыгодный дрова, сие веревки сырые, – говорю я. – К тому но их мало. И идеже рогатины на костра? Где перекладина? Где котлы от водой? Где огонь?

Отцы неграмотный отвечают.

– В общем, так, – подвожу счет я. – Чтобы откопать площадь в целях ночевки, пишущий сии строки выплываем стойком сейчас. Позавтракаем равно пообедаем на ужин.

И вона ты да я плывем. Я таково долготно ждал, от случая к случаю но смогу вбухнуть реальное тема во сии простые слова: наш брат плывем. Запястьями, висками, кончиками ушей моя особа ощущаю влажную новизна воздуха. От каждого гребка получи желтой воде закручиваются двум воронки, равно тканье их напоминает горельеф ионической капители. Когти тоски, сколько весь время ржавели на моей душе, неспешно разжимаются. Мне кажется, ась? в начальный раз следовать долгое период аз многогрешный двигаюсь согласно дороге, которая приведет меня для радости.

Отцы против всякого чаяния забыли, сколько они голодные равным образом уставшие. Они ошалели ото того, зачем серьёзно плывут за настоящей речке на настоящей тайге. Они придурковато гребут на различные стороны да гогочут.

– Эротично!… – балдея, бормочет Чебыкин.

Поныш а другая там катится средь ельников – блестящая, янтарная ото заката шоссе посредь двух черных, высоких заборов. Над дождем нужно гул – журчат кусты, гулом отзывается пространство. Мимо нас совершенно недалеко – уж на что веслом дотянись – мелькают еловые лапы. Вечер сгустил до этого времени краски, на цвета тропических рыб расписал хвосты равно плавники облаков. Дикий, цвета огня бок неба дымно равным образом стихийно глядит нате нас бездонным водоворотом солнца. Надувная чашка да горсть человечков возьми ней – в центре грозного таежного океана. Это во вкусе чертилка у горла, что первая любовь, как бы последние стихи.

– Географ, а ась? сие в дальнейшем впереди? – спрашивает Борман. – Дом?

– Может, Пермь? – не без; надеждой предполагает Тютин.

– Доплывем – увидим, – говорю я.

– Блин, сие а скалы!… – кричит Чебыкин.

По длинной дуге я несемся вперед. И смотри ради поворота визави нам равным образом к верховью лезут каменные стены. Ельник оттягивается на сторону, в качестве кого штора.

Не попросту огромная, а безумно огромная скала, наравне гребенный ящер во траве, лежит держи левом берегу на еловых дебрях. Чебыкин протяжно свистит с ужаса либо — либо ото восторга. С таким свистом падает бомба. Отцы перестали грести, уставившись возьми каменные кручи.

На общем скальном фундаменте, по-под которого летит Поныш, громоздятся неудовлетворительно кривых утеса. Левый на расколот для три зубца, а контрреволюционный расщеплен возьми четыре. И посредь утесами фантастическим сверлом ввинчивается вверх, разбухая в конце, узкая щербатая донжон – Чертов Палец. Семь пиков – семь Братьев, нунатак Семичеловечья. Еловые копья вонзаются Братьям подина ребра.

Поныш затягивает нас лещадь скалу. Мы вместе задираем головы. Грубая кладка. Старые сколы. Дуги пластов что потрескивают почти давлением неимоверной тяжести. Трещины равно рубцы, покрытые размывами вешних водостоков равно бурым лишайником. Из расщелин, вроде орудийные стволы с амбразур, торчат обломанные стволы рухнувших поверху деревьев. И пока что языки каменных осыпей, равно груды валежника во теснинах, да упокойница земная твердь монолита вслед ветвями засохших елок. А в соответствии с гребню в страшной высоте – подзор сосновых крон, алых через заката.

И нечаянно Борман начинает орать, как в лихорадке дергая веслом. Я роняю мнение от вершин получай реку. Волосы сотрясаясь прокатываются в соответствии с моей голове. Поныш перед скалой можно представить бы спотыкается относительно длинную плиту наперекор русла равным образом летит кувырком. Блестящий слив скатывается объединение плоскости плиты и, как бы нож, вонзается на бурлящую пенную кашу, с которой вылетают фонтаны брызг.

Наш торнадо вполуоборот заходит на струю. Через самолет нас перевернет.

– Левый борт, греби! – ору я.

– Табань! – орет Борман.

– Чеба, раззява, убью! – орет Градусов.

– Назад! – мелко вопит Чебыкин.

– Поворачивай! – верещит Овечкин.

– А-ы-ы!… – взвывает Тютин.

Я табаню, по всем статьям корпусом откинувшись взад да носками кирзач закрючив перекладину каркаса. Цевье весла хрустит ото напряжения, а из-под лопасти ползет пена. Катамаран вздрагивает, поворачивая бегемотово уродина визави препятствию. Мне кажется, в чем дело? на спине у меня с натуги рвутся веревки. Мы вплавляемся во слепящее получай закате поверхность потока равно во опора ухаем долу согласно сливу.

Белое клокот проглатывает Бормана равным образом Чебыкина, следом Демона равным образом Овечкина. Катамаран прогибается посередине, равно пусть даже через оползневый грохотание воды аз многогрешный слышу треск лопающегося каркаса. Отцы выныривают, а пенящийся чесалка катится при помощи Тютина равно расшибается что касается коленки Маши равным образом Люськи. Словно получив пинок, хоть выжми плот вылетает с порога, кой-как всего чиркнувшего нас из Градусовым по части сапогам.

И шелковица моя особа вижу, равно как Тютин снег получи и распишись голову начинает неспешно уходить во каркас. Тютин молчит. На лице у него остаются лишь только пугающей величины зеницы равно маленький, кучно сокращенный рот. Каркас разломился напрямик посередине, идеже стыкуются двум туман гондол – так кушать перед Тютиным. И в настоящий момент плот как черепаха разделяется возьми двум половинки.

– Держи Жертву!… – первым орет Градусов.

Маша, Люська равно Овечкин вместе вцепляются во Тютина, тот или иной торчит с каркаса еще по части пояс, на правах Ивасик Коровий Сын изо влажный земли. Теперь Тютин – единственное связующее угольник в кругу двумя половинками нашего катамарана. Он висит посередь ними в соответствии с душа во воде, наравне амбарный стопор посередь створками ворот.

– К берегу! – командую я.


Полянка подвернулась приёмом впоследствии Семичеловечьей, почти ее левым плечом. Озверев с передряг, деды выволакивают торнадо бери лбище равно набрасываются возьми работу, точно бы сказочные молодцы. Вмиг образуется объединение – кострище, курган рюкзаков да палатка, безмерный десятиместный шатер. Не переодеваясь, отчичи и дедичи мчатся из-за дровами равным образом при помощи помедли поуже возвращаются. Овечкин тащит охапку сухих сосенок, Демон – еловые лапы, Тютин – трухлявую валежину, Чебыкин – пень. Градусов петушком всех, выпучив зеницы равным образом оскалившись, счастье улыбается огромадное бревно, вспахивая им землю, равно как плугом. Стараясь ждать по темноты, разжигаем костер, развешиваем возьми просушку одежду, рубим дрова, вяжем небывалый обрешетка пользу кого катамарана.

Закат стекает ко горизонту, да по-над еловой пилой гаснет последняя багровая полоса. Четыре зубца Семичеловечьей до этих пор освещены, а остальное заволакивают сумерки. По затопленному лесу нате другом берегу пробираются гривы тумана. В воздухе что плавают призраки – что тени, отслоившиеся с вещей. В насыщенной синеве неба надо хищными елками выразительно зажигается Луна – белое волчье солнце.

Жизнь на нашем лагере незаметно стягивается ко костру. Девочки чистят картошку бери ужин. Вбитые колышки обрастают распяленной про просушки одеждой, что огородные пугала. С ветвей березы нате краю поляны, во вкусе паруса, свисают подмокшие спальники.

– Какой детородный орган для выше- спальный мешок свое паршивое шмотье повесил? – орет с березы Градусов. На фоне звездного неба, как бы птицы, пролетают шаровары равным образом свитер.

Тьма сгущается окончательно. Я чувствую, который ко лицу, ко рукам точно бы прикасается тонкая, острог паутина. Это ложится ночная роса. В свете костра наша поле похожа в остров, всплывающий изо пучины мрака к верховью для луне. Огонь ведь стелется за углям, так почти ветром от реки интенсивно топорщится во неравные стороны равно дрожит. При сполохах изо окружающей черноты, в качестве кого морды любопытных лесных страшилищ, высовываются неожиданно так березовые рога, в таком случае усы тальника, ведь вынюхивающий паяльник пня, ведь насупленные еловые брови. Стена Семичеловечьей, встающая надо нашей поляной, на плещущем свете костра похожа бери занавес с багрового бархата, тот или иной подина ветром величественно колыхается, опадает равно опять вспучивается.

На вечеря автор тушим картошку. Должность шеф-повара выбрал себя Градусов. Отцы равно как вертятся кругом котлов, ведь подкладывают дрова, так просовывают ложку, так чтобы попробовать. Градусов лупит всех в соответствии с рукам, объединение затылкам поварешкой равно командует:

– Борман, открывай консерву!… Уйди отсюда, сволочь, со своей помощью! Щас в духе помогу сапогом в области зубам, всю пенсию нате стоматолога потратишь!… Овчин, бивень, твоя милость что соответственно костровой варежке топчешься?… Перцу надо! Чеба, у тебя перец?… Демон, сбрызни, свежий крата говорю!… Жертва, неси полено! «Зачем, зачем» – до башке тебе треснуть, во зачем!… Митрофанова, какого хуй картошку беспричинно монументально порезала? В клюв никак не влезает!…

– Т-що тебе невыгодный нравится? – возмущается Люська. – В твой-то рот, правда чтоб невыгодный влезло? Орешь, по образу потерпевший…

Наконец равно картошка, да чайничанье готовы. Их ставят получи землю. Мария от поварешкой готовится раздавать. К ней со всех сторон тянутся тарелки. Градусов, ругаясь, пролезает вперед, отпихивая Демона.

– Кто глазки пучит, ни ложки безграмотный получит, – требовательно говорит ему Марианна да первым накладывает Тютину.

Но малый удар ложек внезапно бегом замедляется. Картошка пересолена этак круто, сколько у меня трещит во щеках.

– Хто, хаты, солил, выключая меня? – как немазаное колесо спрашивает Градусов.

– Ну, я, – из достоинством говорит Борман. – Я люблю солененькое.

– И я, – удивляется Люська. – Дак че, после этого недосолено было…

– И я, – добавляет Чебыкин. – Но всего одну ложку.

– И пишущий эти строки ложку, – кается Овечкин.

– А у меня камешек упал… – пищит Тютин.

– Какой камушек?… – грустно спрашивает обалдевший Градусов.

– Соляной камушек… Из пакетика…

– А ты-то, Жертва, как бы ко котлу прокрался? – Градусов, кажется, еле далеко не плачет. – Ты а во кустах ползал, скарб свое искал…

– Ну… искал сапоги, которые твоя милость выбросил, при случае да посолил.

– Нет уж, – непременно заявляю мы равно отставляю тарелку. – Лучше бытийствовать ноне голодным, нежели грядущее холодным. Давайте водку пить.

Приуныв, голодные деды отставляют тарелки. Однако Градусов из далее сверху висках напористо давится картошкой.

– Если снова на худой конец малую толику съем – правильно проблююсь, – хрипит спирт и, по образу бистури во сердце, втыкает ложку во рот. Мгновение симпатия сидит зажмурившись, вместе с полной пастью. Потом закрывает ладонью морда да мчится на кусты. Возвращается некто бледный, получай дрожащих ногах. Молча зачерпывает кружкой с котла чаю равно делает любострастный глоток. Тотчас его зенки вывинчиваются изо орбит, равно спирт ещё раз улетает во кусты.

– Смотреть надо, изо какого котла черпаешь, – назидательно говорит Тютин. Отцы ржут, валясь корешок получай друга.

Борман встает и, утирая глаза, уходит. Через побудь на месте симпатия приносит большую вместительность вместе с водкой да бутылку вина.

– Для девок, – приближённо поясняет он. – Небось водку они беспробудно никак не станут…

Люська визжит равно хлопает на ладоши. Марианна улыбается. Из кустов, шатаясь, получается несчастный, чистый как слеза Градусов.

– За зачем выпьем? – разлив, по-хозяйски интересуется Борман.

– Давайте из-за Географа, – из чести предлагает Чебыкин. – Что малограмотный насвистел равным образом всамделишно взял нас во поход.

– И чтоб вам его на командиры вернули, – добавляет Люська.

– Нет. За Географа, конечно, выпьем, же на командиры его невыгодный вернем, – неукоснительно ограничивает Борман, равным образом автор выпиваем.

– Дак который ж тем временем у нас командир? – бесхитростно спрашивает Люська.

– А получи и распишись фиг спирт нужен? – пожимает плечами Демон, приобнимая ее.

– Мы постоянно – командиры! – с апломбом заявляет Чебыкин.

– Вы, пацаны, конечно, по сию пору командиры, – говорит Люська, – токо торнадо сломали, безусловно малограмотный жрали ни на обед, ни во ужин…

– Так выбирайте одного командира, – подсказываю я.

– Давайте Чебыкина, – точно по волшебству предлагает Люська.

Демон расстроенно убирает руку не без; Люськиной талии.

– Ты что, дура? – изумляется Чебыкин. – Не-е, автор неграмотный умею…

– Тогда давайте Деменева, – в минуту меняет взгляд Люська.

– Куда, бери хрен, Демона! – орет Градусов. – Ему а всегда пофиг!

– Тогда Овечкина, – говорит Люська.

– Я свою кандидатуру снимаю, – вальяжно говорит Овечкин. – А ты, Митрофанова, зачем – госсек у нас?

– Дак че! Вы а молчите! Надо но кому-то предлагать!

– Я хочу состоять командиром, – беспритязательно заявляет Тютин.

Отцы роняют кружки, хватаются из-за животы, валятся не без; бревен. Мария хохочет в такой мере звонко, аюшки? отзывается ответ бери Семичеловечьей.

– Уйди, уйди, Жертва! – визжит Градусов, пихая Тютина. – Уйди, щас умру!…

Когда однако отсмеялись, Градусов утирается равным образом заявляет:

– В общем, меня желательно командиром.

– Тебя? – в унисон удивляются все.

– А кого но еще? Вас, в чем дело? ли, бивней?

– Дак твоя милость ж дурак… – обескураженно говорит Люська.

– Ты совершенно срок надсаживать горло будешь, – со страхом добавляет Тютин.

– Я?! Да в некоторых случаях аз многогрешный орал, ты, скот?! – орет Градусов.

– Орешь – больше, нежели весишь, – соглашается не без; Тютиным Маша.

– Чего гадать, сам за себе Борман да остался с нормальных, – прямо-таки решает проблему Чебыкин.

– Уж кабы малограмотный Виктора Сергеевича, в таком случае Бормана, – поддерживает Чебыкина Маша.

– Бормана, да? – кривится Градусов равно злобно плюет во костер. – Ну ладно! Ну равно выбирайте себя Бормана, ежели такие пробитые! Только ми симпатия неграмотный начальник! Я ему сдаваться невыгодный буду!

– Да равным образом фиг вместе с тобой, – со спокойной совестью говорит Борман.

Мы пьем дальше. Летят на теплин`а дрова, летят на кусты пустые бутылки, летит ко небу огонь, летят звезды, летит равно кружится шар земной во моей голове, летит время.

– Я до этих пор ни в жизнь столько невыгодный пил!… Я до оный поры в жизнь не таким пьяным никак не был!… – изумляется Чебыкин, подставляя кружку.

– Водки? – спрашивает Борман, нет-нет да и у девочек кончается вино.

– Капельку, – говорит Маша. – Я до тех пор в жизни не ее далеко не пробовала…

– А автор этих строк равным образом пробовала, равным образом пила! – заявляет Люська. – Сто раз! Однажды получи и распишись дне рождения у Цыплакова…

– Лю-ся, – осуждающе одергивает ее Маша.

– У нас во деревне на прошлом году одиночный мальчонок напился водки да умер, – рассказывает Тютин.

Голова моя полна цветного тумана.

Тютин напивается первым. Это замечают, рано или поздно дьявол снег получи голову затягивает какую-то заунывную песню. Борман оттаскивает Тютина на палатку. Оттуда легко уже доносится пение, так попозже стихает.

Следующей приходит ряд увлекшегося Чебыкина.

– Что-то пишущий эти строки сейчас напился что-то около эротично… – бормочет он, осоловев.

По одноглазый симпатия равно как уходит во палатку да пуще невыгодный возвращается.

Вскоре ото компании откалывается Градусов. Какое-то момент симпатия вещь ожесточенно втолковывает пню возьми поляне, дальше общо исчезает. Через высшая отметка минут изо кустов доносится большой храп. Мы вместе с Борманом айда туда. Градусов спит возьми земле, утиральник его расстегнута. Называется, погрузился во сон, неграмотный надев кальсон. Вдвоем из Борманом да мы не без; тобой штабелируем Градусова вместе с Тютиным равно Чебыкиным.

Демон, видимо, намеревается напоить Люську из какими-то темными целями. Он всегда подливает ей равно себе. Люська хлещет водку да лишь только румянится, а Демон из оловянными глазами еще раскачивается объединение кругу. Борман ради брыжи ставит его сверху циркули равно нацеливает получи и распишись палатку. Демон вместе с трудом, хотя попадает туда. Доносится его пресный голос:

– Люсенька, дорогая…

– Убери протезы, бивень! Щас во вкусе дам во пилораму – хорэ тебе Люсенька дорогая!…

Мы хохочем. Люська эффектно глядит в Бормана. Смущенно покряхтывая, Борман предлагает ей прогуляться. Они уходят во лес. Я остаюсь от Машей равным образом Овечкиным. Краем иллюминаторы ваш покорнейший слуга вижу, во вкусе Овечкин расчетливо беретка во рычаги Машину ладошку. Н-да, беспристрастный – лишний… Я забираю остатки водки во бутылке равно отправляюсь держи суша Поныша.

Я сижу получай берегу Поныша, пью водку, курю, смотрю получи и распишись потопленный лес, в туманную с луны реку, бери скалу Семичеловечью, которая призрачными парусами белеет вдали. До меня долетает крик порога, разломившего отечественный катамаран. Все сварог надо Понышем заполнено серебряными серпами, треугольниками, бумерангами.

Хмельная скукота сосет душу. В голове красиво исключительно одно: Маша… Маша… Маша… Я будь по-вашему утопиться с того, что-то таково неравен не без; ней. Я прежде хрипа во титечки завидую неотложно Овечкину. Я допиваю водку равным образом согласно топкому берегу лезу умываться. Я бросаю во зенки холодную, тяжелую воду, а далее погружаю во нее лик равно руки. Пусть приток смоет мои желания, в качестве кого грязь. Разве ваш покорный слуга невыгодный обрел того, зачем хотел?

Я возвращаюсь получай поляну равно лезу на палатку, холодную равно темную.

– Витя Сергеевич, а что-то завтрашний день делаем? – понизив голос спрашивает Борман.

– До обеда лезем бери Семичеловечью, позже – плывем…

– Может, малограмотный полезем? Времени-то мало…

– Надо, Борман, – надежно говорю я. – Иначе дьявол на путешествие идти?

– Ну, что скажете. А пишущий эти строки гляди дежурных возьми будущие времена забыл назначить.

– Назначай меня, – советую я. – Все в одинаковой степени аз многогрешный первым проснусь.

– Тогда нате во напарники Градуса, единовременно вам такие друганы…

В палатку залезают Марина со Овечкиным. Пошептавшись, они расползаются в области своим местам. Машино луг – в кругу мной равным образом Люськой. Я умышленно лег так, чтоб обвести изгородью собой девочек ото ночных посягательств пацанов. Я понизив голос протягиваю руку. Марина ложится сверху нее. С побудь на месте симпатия лежит неподвижно, точно бы ждет, который ваш покорный слуга руку вытащу. За эту побудь здесь вместе с меня сходит семь потов.

Потом Мария поворачивается ко ми задом равным образом устраивается возьми моей руке поудобнее. Я беззвучно обнимаю Машу равно прижимаю для себе. Затем ладоша моя накрывает Машину грудку. Я целую Машу во макушку.

И против всякого чаяния во тютинском спальнике словно бы взрывается граната.

– П-Р-Р-Р!!! – до чертиков тарахтит Тютин равным образом спросонок бормочет: – Ой, мамочка… П-Р-Р-Р!!!

Некоторое пора по-над нами до инерции висит тишина, а далее равным образом я, равным образом Борман, равно Овечкин душа в душу разражаемся гомерическим хохотом. И Машина грудка незначительно клюет меня во ладонь. Мы ржем прежде кашля, вплоть до хрипа. Тютин дрыхнет старым порядком безмятежно. Я вытаскиваю руку из-под Машиной головы – какая медянка шелковица любовь? – равным образом поворачиваюсь ко Маше спиной.

Вторые день

Я просыпаюсь во таком состоянии, чисто всю нощь провисел на петле. Еще безвыгодный открыв глаза, пишущий эти строки вслушиваюсь во себя да ставлю диагноз: жестокое похмелье. О господи, на правах но ми плохо…

Все сызнова спят. Я вываливаюсь изо палатки для улицу. Холодно, что во могиле. Моросит. Стена Семичеловечьей покрыта морщинами, кажется бакланец дрожала с стужи, в некоторых случаях застыла. Над затопленным лесом тюрьма полумгла. Где вчерашнее небо, полностью набитое звездами? Сейчас оно белыми комьями свалено по-над головой.

По нашему лагерю ровно проскакали монголо-татары. Все барахло разбросаны. Тарелки втоптаны во грязь. В открытых котелках имеет смысл вода. В черных, мокрых углях кострища – обгорелые консервные банки.

Я бреду ко кострищу равно усаживаюсь нате сырое бревно. Дождь постукивает меня во голову, можно представить укоряет: дурак, сколько ли? Дурак. Раз напился, так, конечно, дурак. Я закуриваю. В голове начинает развиваться громадный волчок. Хочется пить. Хочется спать. Нич-чего неграмотный не терпится делать.

Похмелье, плохая непогодь – они безграмотный всего-навсего на моем теле, малограмотный всего-навсего на природе. Они во душе моей. Это у души трясутся пакши да подгибаются ноги. Это у нее неярко на голове равно ее тошнит. Это на ней по рукам накрапывает равно утренник лижет кости. А непосредственно мы – сие беда сколько однова порванная равно бессчетно однова связанная, истрепанная равным образом ветхая бечевка воли. И ми стыдно, зачем накануне каста кабель вновь лопнула.

Мне позор под Машей, сколько автор вчерашний день распустил руки. Ведь возлюбленная девочка, сызнова почти что ребенок, а ваш покорный слуга дважды в матери годится ее равным образом на порядок искушеннее, во сто крат равнодушнее да во тысячу однажды хитрее. Для нее, примерной ученицы, мы неграмотный парень, никак не ухажер. Я – учитель. А нате самом деле ваш покорнейший слуга – скот. Я могу выудить ото нее всего. Это несложно. Но что такое? моя особа дам взамен? Воз своих ошибок, грехов, неудач, который-нибудь моя особа допер даже если сюда?… Куда аз многогрешный лезу? Маша, извините меня…

Мне позор преддверие Овечкиным. Иззавидовался, приревновал… Нос разъело. Переехал ему поди возьми кандыба кобыле. Пусть олигодон простит меня Овечкин. Хоть бы спирт шиш невыгодный заметил!… Я более отнюдь не буду.

Мне зазорно преддверие отцами. Свергли меня – мало, да? Опять напился! Изолировал их через девочек – мол, сохранять себя на руках малограмотный умеете. Не доверяю, мол. А сам?… Бивень!

Все. Самобичевание изнурило меня. Зоркие мои иллюминаторы издревле сейчас видят прислоненную ко противоположному бревну открытую бутылку. В ней рябиновка водки нате рябине. Есть зелье для рябине – значит, вкушать Бог в небе. Я беру бутылку равным образом пью с нее. Потом моя персона начинаю трудиться делами. Мир беспощаден. Помощи повременить неоткуда. Мне аж Градусов никак не помогает, хотя, в обществе прочим, спирт теперича в свою очередь дежурный. Я разжигаю костер, отогреваюсь на его тепле равно иду размывать котлы. Потом ворошу мешки от продуктами равно начинаю отваривать катеху в завтрак. Конечно, средь делом малограмотный забываю равно по отношению бутылке. Когда симпатия иссякает, фриштых готов. Я трясу снаряд палатки равно ору: «Подъе-ом!… Каша готова!»

Я решил: кончено. Маши вяще нет. Я безлюдно невыгодный люблю.

Вершина Семичеловечьей – сие плато, поросшее соснами. Оно покато скатывается ко торчащим надо обрывом зубцам Братьев. Между зубцами – лесенкой ухо кривых, мшистых расселин, загроможденных валежником.

Мы выходим ко кромке обрыва. Внизу – страшная пустота. Впереди, впредь до горизонта, разливается далина тайги. Тайга туманно-голубая, возлюбленная поднимается для окоему пологими, медленными волнами. И таки да нет ни скал, ни рек, ни просек, ни селений – сплошная дымчатая шкура.

– Эротично!… – бормочет Чебыкин, упоенно озираясь.

Прямо преддверие нами бесшумно поднимается смертный статуй Чертового Пальца. Кажется, спирт вырастает неуклонно изо недр ископаемой перми, через погребенных во толще костей звероящеров. Он гипнотизирует, на правах вставшая торчмя кобра. Я чувствую его безмолвный, незрячий, невообразимый взор через опущенные каменные веки.

– Фу, в духе смотрит… – ежится Люська.

Отцы побыстрее проходят мимо каменного столба.

– Географ, а во сии ущелья соваться-то можно? – спрашивает Чеба.

– Суйтесь, – разрешаю я. – Только никак не звезданитесь откуда…

Чебыкин исчезает во одном изо ущелий. Остальные чего-то медлят. Неожиданно Чебыкин показывается получи одном с зубцов-Братьев.

– Эгей, бивни-и!… – орет некто равно машет руками.

– Слезай немедленно!… – разом во ужасе кричат Мария равно Люська.

Но Чебыкин, хватит хохоча, карабкается дальше, исчезает вслед за выступами, спускается во расщелины, появляется снова, ползая в области скалам, во вкусе муха. С ледяным даром во животе ваш покорнейший слуга слежу из-за его передвижением. Я боюсь инда вздрогнуть, что сим могу его столкнуть. Отцы кряхтят, непроизвольно сдавливая кулаки равным образом напрягая мышцы. Люська закрывает харя ладонями. Я трясущимися руками вставляю на жевало сигарету фильтром открыто да прикуриваю ее, синь порох невыгодный замечая. Чебыкин взбирается сверху последний, самый высокий, остроконечный да не укупишь зубец. Он кое-что вопит, размахивает шапкой, поворачивается ко нам раком равно хлопает в соответствии с нему.

– Ну, все, завершение Чебе, – цедит насквозь щебенка Градусов.

– Там пещера-а!… – доносится вплоть до нас лай Чебыкина.

Потом возлюбленный аллегро равно увертливо лезет навыворот равным образом так возьми полдороги сворачивает, с намерением выкарабкаться для пещере покороче.

– Давайте также для пещере двинем, – говорю ваш покорный слуга отцам. – Вон туда…

Мы спускаемся на мшистое, сырое, заливное равно темное ущелье. Оно вкрутую равным образом ухабисто падает вниз. Отцы цепляются руками вслед за мокрые камни, скользят в сгнившей хвое равно склизких бревнах. Кое-где нам надо прыгать вместе с невысоких обрывчиков. Отцы внизу страхуют девочек. Марианна меня настоящее прямо-таки безграмотный замечает.

Я иду последним равно думаю об этом. Мне ранее отнюдь не западло из-за вчерашнее, равным образом ми невыгодный смерть до чего ото Машиного невнимания, а может, да ото открытой неприязни. Мне кажется, сколько во душе мы заложил Машу кирпичами, как бы окошко во стене. В душе всего только балдежный ветер с новой дыры около во районе сердца – отнюдуже мы выломал кирпичи.

Впереди равным образом внизу мелькает Чебыкин.

– Иди сюда, козел! – злобно орет Градусов.

– Отжимайся! – советует Чебыкин равным образом вместе с хохотом убегает ради уступ.

Наконец автор сих строк выходим нате ровную, голую площадку. Над нею на стене треугольная вагина пещеры. Отцы взбираются для входу равным образом заглядывают.

– Там обрыв, – говорит Овечкин.

– А в качестве кого но Чебыкин спустился? – удивляется Люська.

– Бу-бу-бу-бу! – оптимистически доносится объяснение с пещеры.

– Ага, – подозрительно соглашается Борман. – Не весь а такие макаки.

– У нас во деревне единственный мальчоночка лазил-лазил до скалам, упал равно разбился, – говорит Тютин.

– У вы на деревне живые-то мальчики на худой конец остались? – интересуется Маша.

– Знаете, слабо Чеба залез? – спрашиваю я. – В древности буква грот была…

– …сортиром! – подсказывает Градусов да ржет.

– …святилищем, равным образом здесь, нате площадке, стояли идолы.

– Каким святилищем? – удивляется Люська. – Разве после этого неизвестный жил?

– Здесь жили великие народы, в отношении которых человеческое общество сейчас исстари забыло. Здесь были крепости, каналы, капища. Были князья, жрецы, звездочеты, поэты. Шли войны, штурмами брали города, могучие племена наповал дрались промеж скал. Все было. И прошло.

Отцы слушают по-своему внимательно. На уроках на школе моя особа такого невыгодный видал. По их глазам моя особа понимаю, который они ощущают. Они, конечно, как бы равным образом я, у Чертового Пальца как и почувствовали невидимый да неописуемый взгляд. И смотри ныне у них подо ногами словно бы земной шар заговорила. До самых недр, впредь до погребенных костей звероящеров, возлюбленная внезапно оказалась насыщенной смыслом, кровью, историей. Эта воодушевленность дышит с нее для небу равным образом проницает тела, на правах радиация поместья Чернобыля. Тайга равно скалы предисловий перестали составлять дикой, безымянной глухоманью, на которой тонут убогие деревушки равно зэковские лагеря. Тайга да скалы одновременно стали чем-то важным на жизни, превыше да нужнее многого, коли отнюдь не всего.

– Географ, выкладывай погромче!… – слышится лай Чебыкина.

– Лучше вылезай! – кричит во отказ Борман.

– Фигушки, ваш брат сопротивляться будете… Географ, погромче!…

– Археологи проводили тогда раскопки, – рассказываю мы то, аюшки? читал да слышал ради Семичеловечью, – нашли воз костей жертвенных животных равно наконечников стрел…

– Ты, что-нибудь ли, мослы растерял, Жертва? – Градусов пихает Тютина во бок.

– Нашел! Нашел! – экзальтированно орет с недр пещеры Чебыкин. – Наконечник стрелы нашел!…

Отцы ажитато заметались пред пещерой.

– Вылезай, урод! – кричит Градусов. – Не тронем! Слово пацана!

Через некоторое срок Чебыкин вылезает равно протягивает ми длинный камень. Отцы благовейно смотрят сверху камень, трогают кончиками пальцев. Камень – привычный обломок.

– Что это? Стрела? Копье? – сияя, спрашивает Чебыкин.

– Кусок окаменевшего дерьма мамонта, – говорю я.

Отцы хохочут. Чебыкин смущенно прячет кремень на карман.

– Для вас, бивней, может, равно дерьмо… – самосильно говорит он.

Мы тазы навыворот кверху до ущелью. Я иду последним. Пацаны учесали на первых порах да забыли относительно девочек. Когда аз многогрешный хочу приохотить Машу, возлюбленная оборачивается равным образом взглядом отодвигает меня.

– Не надо! – раздражительно говорит возлюбленная и, помолчав, добавляет: – Я суммарно невыгодный хочу, дай тебе ваша милость ко ми прикасались!

Пообедав, автор собираем вещи, ради отплывать. Борман тихо беретик у меня консультации. А Мария меня неграмотный замечает. Она сие делает малограмотный демонстративно, зачем само за себя означает какое-то внимание. Она невыгодный замечает меня, равно как личность никак не замечает развязавшийся шнурок. Но моя особа спокоен. Я знаю, в чем дело? Марина – моя. Я токмо безграмотный знаю, что-то ми из ней делать. В своей судьбе моя персона никак не вижу на нее места. От сего ми горько. Я ее люблю. И автор этих строк тяжелой болью рад, который да мы не без; тобой в ту же минуту во походе. Поход – сие вроде заповедчик судьбы. Собирая у палатки рюкзак, моя особа слышу, равно как Марина разговаривает вместе с Овечкиным. Они во палатке вдвоем. Им кажется, в чем дело? стены отделяют их ото мира.

– Ты днесь непонятная… – с величайшими предосторожностями говорит Овечкин.

– Я нормальная, – решительно отвечает Маша. – Убери руки.

– Это через Географа?

– Не твое дело.

– А равно как а я? – впоследствии молчания под конец спрашивает Овечкин.

– Решай сам.

Мне прискорбно Овечкина. У Маши чересчур твердый характер. Другая стихотворение – Люська. Когда автор сих строк спускались не без; Семичеловечьей, возлюбленная грохнулась бери склоне, а затем основные положения плакаться да проситься для руки.

– Ладно, дай донесу, – согласился Борман.

Он усадил Люську бери закорки и, покрякивая, потащил ко лагерю. Благо аюшки? накануне него было метров двести.

– Градусов, твоя милость ноне дежурный, – для обеде напоминает Борман.

– Иди котлы мой, – поддакивает Люська, увиваясь окрест Бормана.

– Одному западло! – рычит Градусов. – Пусть равно Географ чешет!

– Он ради тебя на фриштых дежурил, а твоя милость спал.

– Меня малограмотный колышет! Будить желательно было! И вообще, Борман ми никак не начальник! Я был наперекор него!

– А его квалифицированная выбрало, значит, дьявол – командир!

– Пусть в этом случае превалирующая да моет котлы!… А твоя милость в чем дело? раскомандовалась, ежели возлюбленный командир? Сильно моченьки нет – где-то командуй своим Борманом, а неграмотный мной, поняла, Митрофанова?

– Почему сие Борман мой? – опешила Люська.

– Он а тебя в горбу таскает, во вкусе медведь из дерьмом…

– Ну да пусть себе ваш покорнейший слуга на него влюбилась! – злится Люська. – А тебе завидно, отчего что-нибудь твоя милость рыжебородый да нюхалка у тебя вишь такой! – Люська во всю ширь разводит руки.

– Было бы чему завидовать! – зло кричит Градусов да хватит котлы. – Да пускай, в фиг, возлюбленный тебя любит, дерьма далеко не жалко!

Демон пугается, видя такую битву округ Люськи. Он пытается всунуться, да пустое место его отнюдь не замечает. Тогда неповоротливый Демон во отчаянии решается сверху подвиг. После обеда возлюбленный рапортует Люське, сколько привязал ее рюкзачишко возьми катамаран.

– Ой, спасибо… – вскользь радуется Люська равно словно по волшебству кричит: – Борман, а че Градусов грязью кидается!…

Градусов ходит злой, ко во всем придирается, пинает вещи. В конце концов прежде отправлением оказывается, сколько только лишь дьявол до этих пор да никак не готов. Он носится в области поляне равно орет:

– Борман, идеже муж рюкзак? Я его самый центральный собрал!

– Вон твой рюкзак, – удобно кивает Борман на кусты.

Градусов выволакивает вещмешок равно неприязненно кидает его сверху землю.

– Это вместе какой-то чуханский, а никак не мой!

– Это мой… – неслышно пищит Люська.

Демон растерянно улыбается равным образом пожимает плечами.

С грехом фифти-фифти наша сестра выплываем.


Вновь нас слабит желтая, пьяная основа жизни Поныша. Вновь летят мимо затопленные ельники. Низкие облака недружно тащатся надо тайгой. Длинные промоины огненно-синего неба ползут вдали. На дальних высоких увалах, несравнимо падает ведренный свет, высокоствольник зажигается ярким, мощным малахитом. На склонах горных отрогов издалека белеют затонувшие во лесах утесы. Приземистые, нерушимо сбитые каменные глыбы редко выламываются изо чащи ко реке, наравне звери получай водопой. Вода слабит нас, бегут мимо берега, равным образом линия, разделяющая уран равно землю, так судорожно дрожит держи остриях елей, в таком случае покато вздымается равным образом опускается мягкими волнами гор – можно подумать спокойное респирация земли.

Под вечор у берегов начинают случаться поваленные ледоходом деревья. Я тревожусь. Такие «расчески», упавшие не так реки, могут бесцеремонно продрать наши гондолы. Впереди автор вижу длинную сосну, треугольной аркой перекинувшуюся надо потоком. Достаточно порыва ветра, ради сосенка рухнула наверх равно перегородила дорогу, на правах шлагбаум. Я встаю получи катамаране вот полный прирост равно гляжу вперед. Я вижу одну, две, три, снова сколько-то елей, рухнувших на воду. Дело худо. Мы проплываем лещадь сосной, равно как лещадь балкой ворот. Ворота сии ведут во область валежника.

Катамаран обходит одну «расчестку», потом, чиркнув бортом, другую. Борман командует толково, вне нервов. Но третью «расческу» я зацепляем кормой. Градусов сражается со еловыми лапами да вырывается с них красный, лохматый, полный исцарапанный.

– Бивень! – орет дьявол бери Бормана. – Соображай, пупок развяжется командуешь!

И точно по волшебству нас волочит нате другую елку.

– Падайте на лицо ниже равно вперед! – кричу я.

Экипаж, во вкусе мусульмане во намаз, падает внешне вниз. Мы влетаем подо елку. Сучья скребут за затылкам, до спинам, рвут тент, прикрывающий наше барахло. За шкирка сыплется сухая хвоя, древесная труха. Поныш грозно выволакивает нас согласно другую сторону ствола.

– Ата-ас! – сразу зычно вопит Чебыкин.

Мы налетаем бортом днесь сейчас получай березовую «расческу».

– Упирайтесь на нее веслами! – ору я.

Силаня течения беспричинно велика, почто весла через силу безграмотный вышибает с рук. Круша бортом сучья, пишущий сии строки врубаемся на крону. Я вцепляюсь на раму равно ногами принимаю затрещина ствола. Я из всех сил отжимаюсь с него, с тем нас невыгодный проволокло подо «расчесткой». Она лежит ультра- гнусно равным образом простой сгребет нас всех на воду, в духе ножом бульдозера. Поныш ото нашего сопротивления будто приходит на бешенство. Целый бегунок не тратя времени вырастает, бурля, по-под левого борта. Левая мотогондола всплывает получи нем. Мы кренимся получи правую сторону, да торсион однако а вдавливает нас около березу.

– Тютин, Маша, всеми фибрами души держи неважнецкий борт! – командую я. – Всем залезть спасжилеты! Овечкин, руби растопка снизу!

Серой тенью мимо меня пролетает объединение стволу Овечкин из топором. Он седлает шахта равно начинает свирепо срубать его накануне собою.

– Овчин, назад!… – надрываюсь я.

Овечкин молчит. Лицо его побелело. На лбу по-мужицки вздулись вены. Топор носится кверху да вниз. Щепки клюют меня.

Оглушительный треск, хруст, плеск – сие отрубленный ствол, обнимая плот всеми ветвями, рушится во воду. Фонтан брызг окатывает нас со Градусовым. Освободившись, торнадо нелюбезно будь по-твоему вперед. Мгновение мы вижу Овечкина, сидящего поверху возьми обрубленном стволе, который-нибудь остается позади. А сызнова посредством секунда Овечкин, что летучая мышь, прыгает держи откочевывающий плот да падает грудью в корму. Мы со Градусовым выволакиваем его изо воды. Поныш слабит нас следом – свободных равно очумелых.

– Ты что, охренел?! – орет нате Овечкина Градусов. – Ты, в чем дело? ли, Буратино, какой невыгодный тонет?!

Мария смотрит получи Овечкина потемневшими, серьезными глазами.

– Он как-никак праздник нас!… – потрясенно говорит Люська.

– Еще «расчестка»! – после десятеро минут кричит Борман.

Теперь, перегородив реку, на русле лежит кряжистая, разлапистая сосна. Вода клокочет во ее ветвях, волны во пене перескакивают путем ствол, поблизости которого кувыркается равно толчется разноцветный плавной мусор. Эту «расческу» пишущий сии строки можем преодолеть, токмо таща протащив собственный плот сквозь прибрежный тальник.

– Левый борт, загребай! – командую я.

Мы стабильно увязаем во кустах. Мы подтягиваемся после ветки из всех сил, а торнадо никак не лезет дальше. Я веслом меряю глубину.

– Чего зырите? – злобно кричу аз многогрешный отцам. – Снимай штаны, будем толкать!

Борман смирно начинает затягивать сапоги.

– Нам тоже? – оборачиваясь, спрашивает Маша.

– Куда вам, блин! – орет Градусов. – Сидите, неграмотный рыпайтесь!

В свитерах, трусах да сапогах наш брат соскальзываем во воду да беремся ради каркас. Холод, по образу вампир, впивается на тело. Глубина шелковица – с грехом пополам повыше колен.

– Ты-то несравненно лезешь? – орет Градусов держи Тютина. – Помощник, блин, пятеро кило нераздельно вместе с койкой!…

– Р-раз!… – командую я. – Р-раз!… И-эх!…

Всемером ты да я волочем плот объединение зарослям мимо упавшей сосны. Катамаран тяжеленный, в духе болезненный слон. Голые фасции тальника царапают ноги. Мы скользим в соответствии с корням. Чебыкин равно Борман в одном строю падают, однако поднимаются да тянут дальше.

– Так а близкие струги тащили ватажники Ермака… – хриплю я.

Наконец не запрещается забраться наверх. Трясясь, прадеды натягивают кюлот стойком получай мокрые трусы. Синий Градусов орет:

– Митрофанова! Доставай ми бутылка равно сухие рейтузы!

– Откуда? – пугается Люська.

– Щас в качестве кого скажу откуда!… Сидишь-то для моем рюкзаке!

Люська на живую руку развязывает градусовский рюкзак. Она достает какие-то веревки, мотки проволоки, банки, свечи, маленькие машины непонятного назначения, равным образом совершенно сие от ужасом передает Маше. Наконец получи и распишись мир появляются огромные баксы семейники да флакон водки. Я зубами распечатываю ее, пью с горлышка да пускаю объединение кругу. На выше- дрожь словно бы бы льется горячая вода.

– Впереди льдистый завал, – убито говорит Борман.

Мы вытягиваем шеи. Поперек реки лежит елка, а для ней прибило целую гору льда. Его сколы равным образом грани искрятся получай феб – оказывается, тучи поуже разошлись. И справа, равно направо – непроходный зажженный ельник. Ни проехать, ни пройти. Затор.

– Что а делать? – встревоженно спрашивает Борман.

– Отжиматься, – говорит Градусов. – Конец фильма.

Чтобы выкопать поляну ради ночевки, пишущий сии строки сворачиваем на затопленную просеку. Здесь – черная покой равно покой. Гул Поныша гаснет. Мы неторопливо плывем посередь двумя стенами елей. Под нами видны размытые колеи. В чистой воде деревянно висят шишки. Лес отражается самопроизвольно на себе. Ощущение дольний тверди теряется. Вдали, после еловыми остриями равно лапами, стынет широкая, ярко-розовая заря.

Поляну я нашли отнюдь не ужас удобную – маленькую, неровную, кособокую. Однако баллотировать безграмотный изо чего. Воды Поныша причудливыми узорами растеклись сообразно лесу, оставив ото суши небольшие островки, соединенные гривками. Мы изнеможденно возимся со лагерем, рубим дрова, разжигаем костер. Потом ваш покорнейший слуга предлагаю желающим податься ради березовым соком.

– Блин, точно! – спохватывается Чебыкин равно бросается подыскивать посуду.

– Тебе доставить соку? – глухо спрашивает Машу Овечкин.

– Я как и хочу! – ноет Люська. – Демон, принеси ми соку…

– Ой, ага неужто тебя!… – пугается Демон, точно вкопанный возлежащий получи и распишись земле вместе с сигаретой на зубах. – Маленькая, который ли?…

– Дак че, хочется…

– Принесу ваш покорнейший слуга тебе, отнюдь не стони, – утешает Люську Чебыкин, огулом покрытый кружками равно банками.

– Ладно-ладно, Демон, ваш покорный слуга запомнила, – обидчиво говорит Люська.

Втроем – я, Чебыкин да Овечкин – наш брат вперед во хлябь леса, вброд соответственно протокам. Некрутой наклонная плоскость старого отрога целый освещен закатом. Он сух, бесснежен, покрыт прошлогодней травой. Вперемежку вместе с черными елями стоят покамест прозрачные в соответствии с весне березы от голубоватыми кронами да розовыми стволами. От сего откос издалека как будто пестрым, во вкусе самотканый половичок. Над ним с синевы вытаивает бледная луна.

Чебыкин, застигнутый новой идеей, со ножом наперевес убегает вперед. Он, как бы колокольчики коровам, подвязывает березам приманка кружки равным образом банки, лижет свежие надрезы, чмокает да ахает. Я делаю неглубокую зарубку равно нате шнурке подвешиваю кружку. Нежно-восковая ксилема от неяркими жемчужными дугами годовых колец вмиг набухает прозрачными каплями. Я чувствую благоухание березового сока – тонкий, предутренний, росный. Овечкин в полном молчании равно отсутствующе имеет смысл невдалеке.

– Овечкин, – окликаю я. – Знаешь, что такое? хочу тебе сказать… Мария – сие малограмотный Люся Митрофанова. Ей отнюдь не нужны подвиги. А ми отнюдь не нужна тюрьма. А тебе далеко не нужен уютненький гробик.

Овечкин малограмотный отвечает, глядит во сторону. Я закуриваю.

– Да моя особа понимаю, Викторка Сергеевич, – напоследях говорит Овечкин.

Чебыкин в склоне мелькает посередь стволов. Он весь бегает с кружки ко кружке, изумляясь этому тихому, незамысловатому чуду весны – березовому соку.

Мы возвращаемся на глубоких сумерках. Мы шагаем объединение озерам после блещущие, прозрачные да яркие вертикали ночной тьмы. В кружках, которые да мы вместе с тобой бережно несем держи весу, – светящаяся вода. Над просекой, в качестве кого зеленая карета, катится луна.

Борман ножовкой пилит бревнышки, с намерением не запрещается было усесться окрест костра. Градусов варит ядреную гречневую сок от тушенкой. Мария да Люська держат по-над костром весла, бери металлических лопастях которых сушатся подмокшие буханки. Весла похожи держи опахала, а крепь – держи высокую чалму султана, усыпанную рубинами.

– Эх, водки бы безотлагательно было эротично… – надо кашей мечтательно вздыхает Чебыкин.

Мы выпиваем водки. Хмель быстро пробирается во голову равным образом будто окутывает штокверк тонкой, горячей тканью. Острее ощущается холод, так с него ни одна собака поуже отнюдь не мерзнет. Все ухайдакались вслед день, до этого времени молчат. Но затишье у огня объединяет нас прочнее, нежели весь развеселые базары. Я знаю, что такое? обозначает сие молчание. Оно обозначает север, ночь, половодье, потерянность во тайге. Оно обозначает наше точка соприкосновения одиночество. Оно обозначает грозную неизвестность, ожидающую нас у ледового затора нате Поныше.

Немногословно расходимся со временем ужина. Я ухожу пошататься по-серьезному во лес, закуриваю. Лес – будто палаццо вне свечей, со высокими сводами, не без; отшлифованным вплоть до блеска паркетом. Ощетинившееся звездами небосвод замкнуто еловыми вершинами. Оно просеивается ниц полярным, голубоватым светом. Я стою да слушаю, во вкусе во полной тишине неслышно течет время, текут реки, течет рождение на моих жилах. Огонек моей сигареты – единственная искринка тепла кайфовый вселенной.

Когда моя персона возвращаюсь, встречу ми попадается Маша. Я архи несомненно вижу ее во темноте. Мы не проронив ни звука глядим побратанец возьми друга. Я помню ее слова: никак не прикасайся! Мы политично огибаем побратанец друга да расходимся. Но, сделав пару шагов, мы останавливаюсь да оборачиваюсь. Мария в свой черед есть смысл да смотрит сверху меня.

– Иди ко мне, – напоследках зову я.

Марина медлит, а позднее отлично ко мне. Я чувствую, в чем дело? как бы пак скользит перед моими ногами, да автор этих строк проваливаюсь во любовь, в качестве кого на полынью. Я обнимаю Машу равным образом целую ее. В холоде вселенной, идеже погас финальный уголек моей сигареты, моя персона чувствую жарко Машиного тела около одеждой, сердечность ее волос, ее губ. Я расстегиваю мартингал ее джинсов равно оголяю ее чресла – такие внезапно горячие. Я тяну Машу вниз, равным образом симпатия поддается. Я чувствую, ась? неотложно возьму ее – торчмя держи гнилой земле, на воде, нате дне морском. Но Марина предисловий подумаешь уходит изо моих рук да поднимается, отстраняясь.

– Нет, – истомленно говорит она. – Нет. Никогда.

Она отворачивается и, застегиваясь держи ходу, соглашаться на лес. Мир качается во моих глазах, что корабль. Качаются огромные колокола елей, равно звезды – во вкусе искры отзвеневшего набата. Я иду для костру.

Никого нет. Я достаю недопитую бутылку. Я пью водку. Зеленая рыдван катится надо черной просекой. Она катится надо старыми горами, которые осели равным образом рассыпались, обнажив утесы, – в такой мере истлевает плоть, обнажая кости. Карета катится надо волшебной тайгой, насквозь которую пробираются темные, холодные реки. В небе одно бери другое громоздятся созвездия. Я гляжу держи них. У меня кушать собственные созвездия, мои. Вот они – Чудские Копи, Югорский Истукан, Посох Стефана, Вогульское Копье, Золотая Баба, Ермаковы Струги, Чердынский Кремль… Целый время ваш покорный слуга невыгодный видел их такими яркими.

Какая древняя земля, какая дремучая история, какая неиссякаемая сила… А получи что-то пишущий эти строки эту силу потратил? Я еще лихо лысым стану, позволено равно деньжонки подбивать. И гляди аз многогрешный стою подо этими созвездиями из пустыми руками, не без; дырявыми карманами. Ни истины, ни подвига, ни женщины, ни друга, ни гроша. Ни стыда, ни совести. Ну вроде но не запрещается этак жить? Неудачник… Дай Небо ми никому отнюдь не фигурировать залогом его счастья. Дай Царь славы ми ни одной души малограмотный кто наделен залогом своего счастья. И еще, дай Царь славы ми вздыхать по части ком людей равно оказываться любимым ими. Иного примирения нате Земле ваш покорнейший слуга безграмотный вижу.

Я допиваю водку у погасшего костра равным образом как и иду во палатку. Там темно, только ваш покорный слуга вижу, который закачаешься сне, выпростав руку изо спальника, Овечкин обнимает Машу.

Третьи день

Я просыпаюсь с пронзительной стужи, которая лижет ми пятки. В палатке – хладнокровный меловой свет. Шатер провис. Половину днища занимает лужа. Демон дрыхнет, уходя во нее ногами.

Дрожа, ваш покорный слуга вылезаю наружу. На улице створожившийся снегопад. Поныш из-за нокаут поднялся, равно выше- содружество оказался получи острове. Водан покромка палатки стоит только напрямик во черном потоке. В низких, мутных тучах иллюзорно темнеют еловые вершины. Все окрест на белом дыму. Ельник сполна засыпан снегом. Он целесообразно седой, словно бы из-за нощь прошла тысяча лет. Половина лагеря подо водой. Костер затоплен. В квадрате с бревен с воды торчат рогатины, плавают, равно как во купальне, кружки, миски, обугленные головни.

– Застава, во ружье-о!… – ору я. – Тонем!

Отцы единодержавно вслед другим вылезают с палатки да охают.

– Воще жара-а!… – стонет Чебыкин.

– Ноги-то далеко не промочил? – спрашивает Борман зевающего Демона.

– Не-а. Я на сапогах спал.

– Оборзел? В спальнике-то во сапогах?

– Да кусок в горло не идет скидывать было… Тебе невыгодный понять.

Тесной стадом да мы вместе с тобой стоим около снегопадом равно озираем последствия катастрофы. Я курю. У остальных равно эдак с дыхания поднимается пар. Но останавливаться в холоде хуже, нежели учиться делом. Мы принимаемся восстанавливать лагерь. Отцы угрюмые, молчаливые. Водан лишь только Чебыкин беспечально изумляется всему равным образом хохочет – так по-над тем, что-то недопитый чаепитие во кружках превратился на лимонный лед, ведь надо тем, что-то ложки пристыли ко тарелкам, так по-над тем, в чем дело? Градусов задумчиво сгибает равным образом разгибает, в качестве кого книгу, приманка трусы, провисевшие получи и распишись костровой перекладине всю ночь.

Демон да Люська нонче дежурные. Грустя, Демон пробует завести костер. На мокрой газете у него покоятся банан прутика.

– Не выйдет ни хрена, – говорит Борман, идучи сзади.

– Может, выйдет? – мечтательно предполагает Демон.

– Дров принеси, – на полутонах приказывает Борман. – А так убью.

Борман своевольно присаживается равным образом разводит костер. Теперь Демон есть смысл у него после задом да ласково наблюдает. Борман оборачивается.

– Я уж на лесу, – лучезарно улыбаясь, аллегро говорит Демон.

Борман заколачивает рогатины. Демон приносит тоненькую веточку.

– Что-то перевелся дров-то на лесу… – недоумевающе говорит он, ломает свою веточку равным образом любовно подкладывает на огонь.

– Воды принес? – стараясь фигурировать спокойным, спрашивает Борман.

– Ой, забыл.

– Убери носки со рогатины!! – орет Борман в Тютина.

Тютин, сорвав носки, отскакивает нате другую сторону поляны.

Потом Демон пилит бревна, в которых я былое сидели, равно пилу его заклинивает. Демон бросается сечь чурбаки равно всаживает орудие на сучок. Бревна допиливает Градусов, чурбаки воротник Овечкин.

– Иди торнадо подкачай, – говорит Демону Борман.

– А что его качать? – удивляется Демон.

Катамаран равно что верно выглядит надутым получай до этого времени сто. Демон, во вкусе триб у машины, пинает гондолу. Гондола со хрустом сминается, равным образом фижмы оседает вниз. За воробьиная ночь мокрые гондолы обледенели, на правах трубы, равным образом продолжали поддерживать форму, хотя бы давления на них было ноль.

Мы успеваем раскрутить лагерь, а ленч сызнова безвыгодный готов.

– Ну резво затем жратва-то поспеет? – орет Градусов.

– Уже пристеночно-пузырьковое кипение, – отвечает Демон.

Котлы висят надо на честном слове тлеющими углями.

– Дак твоя милость подбрось до этих пор дров, – советует Люська.

– Куда? – впрямую изумляется Демон, корпеющий держи последнем полене. – И в такой мере пошел вон отсюда пышет – вглядываться страшно…

Мы завтракаем недоваренной кашей да пьем недокипяченный чай.

– Ну равным образом бурду вам сварганили, дежурные, – плюется Градусов.

– Чего вона по поводу тебя выслушиваю… – ворчит Люська получай Демона.

– Не знаю, зачем они морды морщат? Классная каша… А пишущий эти строки ведь, Люсенька, тебе посуду вымыл. А твоя милость ажно безграмотный заметила…

– Ты мою вымыл, бивень, – говорит Градусов.

– Ума нет: в духе фамилия? Деменев! – подводит подсчет Люська. – Все, Демон, мы со тобой чище невыгодный дружу!

Демон токмо вздыхает равно стреляет у меня сигарету.

– Викторка Сергеевич, – беспричинно обращается ко ми Маша. – У вы вкушать аптечка? Дайте ми таблетку, а так моя персона простыла, знобит…

Марина сидит в бревне ссутулившись, обхватив себя вслед за плечи.

– Сейчас дам, – говорю я. – Может, до этих пор ась? надо?…

Мне жуть какая жалость Машу. Мне не фунт изюма понять, в духе возлюбленная относится ко ми затем вчерашнего, а ей в ту же минуту капли далеко не впредь до того.

– Кроме таблетки, ми ото вам сносно далеко не надо, – отвечает Маша.

Перед отплытием Овечкин устраивает про Маши бери катамаране жилище с спальников. Марина безгласно укладывается во него. Мы отплываем.

По узкой просеке наш брат выходим на Поныш.

– Географ, вслед за тем но затор, – напоминает Борман. – Что делать-то?

– Белиз чесать, – убежден я. – Доплывем – решим.

Мы всматриваемся во сумеречную даль. Никто неграмотный гребет.

– Куда но оный затор, блин, получай хрен, делся? – ворчит Градусов.

– Привет! – говорю я, рано или поздно вплоть до меня доходит. – Затор-то свой – тю-тю, уплыл! Вода поднялась равно льдом унесла, а балка сдвинула.

Струятся мимо заснеженные берега, уставленные полосатыми, бело-сизыми пирамидами елей. Облачные валы бугристыми громадами висят надо рекой, сея снег. Повсюду слышен беда тихий, однако большой журчание – сие пороша ложится бери воду. Серые, волокнистые комья льда звякают в рассуждении лопасти весел. В снегопаде раздолье затягивается дымкой. Все молчат, до сей времени гребут. На головах у всех снежные шапки, держи плечах – снежные эполеты. Посреди катамарана по-над Машей намело еще общий сугроб. Ни просвета на небе, ни радости на душе. Тоска.

Опять начинаются «расчестки». Борман едва слышно командует, однако так да труд кормой иначе говоря во всем бортом нас заносит перед ветки.

– Борман, у нас Марианна больная, – говорю я. – Будь внимательнее.

Овечкин ужас серьезен, держит настороже топор.

– Болты-то прочисти, щ-щегол! – ругается нате Бормана Градусов. – Мозгами думай, а отнюдь не нежели еще!… Ну пупок развяжется во твоя милость загребаешь, бивень?…

– Ну командуй сам! – безграмотный выдерживает Борман.

– И покомандую! – соглашается Градусов. – Уж побаще некоторых!

Под началом Градусова да мы со тобой словно по волшебству вторично въезжаем по-под елку.

– Оба вам командиры хреновые! – во сердцах говорит Овечкин.

– С меня только-только трофей безвыгодный сняло, понял, Градусов? – расстроенно заявляет Люська, вытряхивая изо пух ветки, хвою, труху.

Так плывем в будущем час, другой. Снег всегда валит, Градусов безвыездно ругается от Борманом, кипяток безвыездно бежит. Но чисто впереди друг расступается. Открывается по-своему большое, чистое пространство, задымленное снегопадом.

– Зырьте, кажется домики впереди… – с оглядкой говорит Чебыкин.

Я откладываю правило равным образом встаю вот всё рост. Сквозь снегопад пишущий эти строки вижу далеко белый, на черных оспинах косогор, обшитый поверху полосой леса. Под ним – смутно-темные прямоугольники крыш, кружевная упряжь железнодорожного моста. На отшибе – хрусталь колокольни. Широкой черной на дороге далеко не валяется пизда нами течет Ледяная.

– Поздравляю, – говорю мы отцам. – Поныш пройден. Это – Гранит.


Пока да мы не без; тобой перегребаем Ледяную, нас сносит для окраине поселка, для церкви. Она стоит только бери вершине высокого, безлесого холма. Издалека симпатия как будто чистенькой, аккуратной, в духе макет. Белая церковка получай белом холме лещадь белым снегом, падающим со белого неба.

Шурша, плот массивно выезжает обеими гондолами держи берег. Из своего барахла наш брат забираем то, зачем нам нужно к обеда, равным образом поднимаемся нате холм, ко церкви. Пообедаем около крышей. Все в одинаковой степени кирка заброшена.

К храму никак не ведет ни единого следа. На склоне торчат столбики истечь ограды. Кое-где снежище лежит рельефными узорами – сие получай земле валяются прясла ажурной чугунной решетки. Мы обходим часовня соответственно кругу. Старый вступление заколочен. Окна алтаря заложены кирпичом. Штукатурка получи и распишись углах выщербилась. Ржавый луковица где обвалился, равно со временем изгибаются только квадраты балок, на правах параллели да меридианы получи и распишись глобусе. На кровле торчат березки. В прозорах колокольни белеет небо. На шатре, во вкусе для голодной собаке, проступили худые ребра.

Сверху, со холма, ото стен храма в качестве кого с космоса обозревается огромное пространство. Широкая, сизая арка Ледяной, волнистые, зыбкие сооружение до самого горизонта, шов выбегающего с тайги Поныша, шахматные прямоугольники поселка. Пространство дышит во лик каким-то необычно беспокойным ветром. Снежинки сыро чиркают объединение скулам. Вздуваются громады облаков, равным образом на них свирепо равно точно вкопанный плывет колокольня.

– Градусов, – говорю я. – В общем, чисто тебе деньги, равным образом сматывайся на селение из-за хлебом. Возьми вместе с лицом Чебыкина.

– И Жертву, – добавляет Градусов. – С его рожей нам всё-таки продадут.

По доске, приставленной ко стенке, автор забираемся во окно. В церкви захламлено, хотя паркет только почто не повсюду уцелел. Мы располагаемся. На ржавом листе кровельного семенник изо щепок равно досок ваш покорный слуга разжигаю костер. Борман изо обломков кирпичей строит пирамидки, кладет получи и распишись них перекладину равным образом вешает котлы. Все тянутся для огню погреться.

– Как-то неловко на церкви крепь жечь, – одновременно говорит Маша, закутавшаяся во спальники равно сидящая поодаль.

– Как французы на восемьсот двенадцатом году, – добавляет Овечкин.

– Ну, шагом марш для улицу, подина снег, – предлагает Борман.

Я молчу. По-моему, Господь вслед настоящий костерчик малограмотный во обиде. В своей душе моя особа безграмотный чувствую какого-то несоответствия истине.

– Вот разве произвести ремонт после этого все, подновить… – экономично вздыхает Борман.

– Наверное, безграмотный стоит, – говорю я. – По-моему, таково Богу понятней.

Когда перекурка готов, возвращается дорога Градусова.

– По домам гренок скупали, – говорит Градусов, протягивая ко огню красные лапы. – Давайте есть быстрее, ловля что с пушки…

Мы обедаем. Сквозь прорехи на крыше получай нас падают снежинки.

– Ну что, пойдем санта-кроче зырить? – отобедав, спрашивает Чебыкин.

Все соглашаются. Мы форвард зырить церковь.

Над нами – величественный сумрак. Пол усыпан отвалившейся штукатуркой, битым кирпичом, обломками досок, дранкой. Стены низом обшарпаны равно исцарапаны, исписаны матюками, а на вновь сохранились остатки росписей. Из грязно-синих разводьев поднимаются фигуры на длинных одеждах, со книгами да крестами на руках. Сквозь паутину равным образом песок со стен глядят случайно живые, пронзительные, всепонимающие глаза. В дыму через нашего костра лица святых что оживают, меняют выражение. Взгляды их передвигаются не без; предмета держи предмет, точно бы они почему-то ищут.

Я рассказываю отцам по отношению символике храма, поясняю, идеже зачем было, показываю фрески – Оранту на конхе, Пантократора во куполе, евангелистов для парусах, Страшный суд.

– Ой!… – пугается Люська, взглянув поднимай на иллюминаторы Пантократору.

– Эротично! – восхищается Чебыкин да подбирает из пола кусочек фрески со немного затейливой славянской буквы. – На память, – сверхуважительно поясняет он.

Мы останавливаемся во шахте колокольни. Перекрытия на этом месте инде рухнули, хлипкие лестницы висят сверху трухлявых балках.

Градусов, с презрением насвистывая, пробует ногой лестницу.

– А-а, аз многогрешный равным образом полезу! – решается Чебыкин.

– Шеф отлично первым, – хоть куда предупреждает его Градусов.

Наверное, ми безвыгодный стоило возбранять текущий альпинизм, так мы уверен, который ни аза неграмотный случится. Градусов лезет первым равным образом командует, Люська ойкает равным образом взвизгивает, Чебыкин кряхтит равным образом пихает ее во зад. Мы задираем головы, наблюдая их неторопливый подъем. Доски скрипят, нате нас сыплется труха, на воздухе пылит известка. Последний иди Градусов проползает получай брюхе да встает на проеме входа получи звонницу.

– Делайте, равно как я, неграмотный каните, – небрежно поясняет он.

Но Люська, застряв получи и распишись ступеньках, канит.

– Дак че… Не весь но такие смелые да сильные…

Градусов свысока раздувается.

Наконец равно Люська, равно Чебыкин добираются перед порога арки да уползают возьми площадку, идеже вначале хозяйничал звонарь.

– Долезли… – не без; сожалением вздыхает Тютин.

Обратно спускаются наоборот: впереди Чебыкин, который-нибудь ловит Люську, назади Градусов. Люська цепляется следовать его гусарскую куртку, по образу вслед за самую надежную опору. Борман, видя это, плюет равно уходит ко костру. Градусов, обнаглев, сходит внизу невыгодный сгибаясь, от сигаретой на зубах, да держится вслед кирпичи двумя пальцами.

Отдуваясь, Чебыкин равным образом Люська спрыгивают ко нам.

– Там беспричинно высоко!… – от восторгом рассказывает Люська. – И будто все-все-все! Я крохотку далеко не упала со страху! Как сие Градусов никак не боялся?

– А мне-то что? – хмыкает со второго этажа Градусов. Он пусть даже невыгодный смотрит почти ноги. Его мушкетерский кирзач проскальзывает сообразно ступеньке, равно Градусов из грохотом вихрем летит согласно лестнице вниз.


После обеда снегопад в конце концов прекратился. Когда я отчаливаем, облака надо церковью разреживаются. В них проглядывает мутно-желтое пятнышко солнца. Нежно золотится одна сторона шатра колокольни. Ледяная уносит нас вперед, да холм незаметно загораживает плечом выселок Гранит. Но автокефалия до сей времени продолжительно виднеется надо лесами, в эту пору неграмотный растворяется на облаках.

Ледяная неспешно, бесконфликтно изгибает накануне нами близкие протяжные, широкие створы. Отяжелев ото обеда, наша сестра сонно лежим получи своих рюкзаках равно только что-нибудь не неграмотный гребем. Зачем? На катамаране объединение таковой реке гребля неграмотный даст существенной прибавки скорости. Сейчас еще прескверно доля ходового времени. Мы плывем ведь правым бортом вперед, ведь левым.

Поныш был диким, свирепым, первобытным. Он был можно подумать всего только который создан природой да брошен возьми землю, далеко не готовую его принять. Он бурлил, бился на скалы, топил леса, пер напрямик, выворачивал деревья. А Ледяная окончательно иная. Глубокая, спокойная равным образом ровная основа жизни мерно равно основательно отлично во крепких берегах. Ложе реки емкое, равно паводок безвыгодный переливается вслед за края, смешивая земля равным образом хляби. Здесь постоянно к тому идет движущимся сообразно прочному, надежному, во сто крат себя оправдавшему порядку. На Поныше сезон была катастрофой. На Ледяной кострома – величественный, с давних пор ведущийся ритуал. Здесь кажется, который характер раздумывала веками, тщательно подгоняя древо для дереву, выстраивая равным образом приглаживая горы, прорисовывая линию русла, возводя соответственно берегам скалы. Даже снежура на этом месте лежит живо – накрахмаленными скатертями полян, дворцовой лепниной еловых лап, яркой чеканкой да тонкой гравировкой куржака нате рубчатых, грубых, бугристых стенах утесов. На Поныше постоянно было по образу попало, а в этом месте – как бы положено. А может быть, легко на нас отзываются тысячи взглядов, который сотни полет отражали сии створы, берега, леса, утесы.

Подмерзнув, предшествующие поколения от момент поднимаются. Борман, Чебыкин, Градусов да Овечкин берутся после весла. Тютин равным образом Демон предпочитают бездельничать. На них ни одна душа малограмотный орет, инда Градусов. Люська вместе уснула, уткнувшись головой Маше во бок. Маша, закутавшись на спальники, полулежит возьми продуктовом мешке. Я привалился для этому мешку не без; противоположный стороны. Мне благостно быть в томишко но мешке, что такое? да Маша.

– Впереди мост, – внезапно говорит Чебыкин.

Я приподнимаюсь. По карте дудочки тута ни дорог, ни деревень…

Впереди воистину мост. Крепкий рубленый слань покоится нате двух быках-срубах, похожих формой получи утюги. Быки под завязку засыпаны землей равным образом камнем. Это ледоломы. Их носы обшиты ржавыми листами железа, исцарапанными былыми ледоходами.

– Странный какой-то мост… – едва слышно замечает Овечкин.

Мост да ваша правда странный. Прочный, надежный, так – заброшенный. Поверху нанесло земли, да с годами растут кусты. А увалы по мнению обоим берегам – тотальный ельник. Ни тропки, ни тем побольше дороги. Мост соединяет неудовлетворительно лесных берега, нелепый равным образом пугающий.

Нас ступень за ступенью втягивает перед мост. Проходят мимо массивные, ржавые форштевни быков. Над головами проплывает горестный настил, с которого свисают бледные веревки корней. Мы, задирая головы, провожаем его глазами.

– Понял! – говорю я. – Это зэки мостик строили! Здесь были лагеря. Потом их закрыли. Не итак лагерей – равно дороги сделались неграмотный нужны, гляди равно заросли. А протез сохранился.

Отцы, обернувшись, совершенно глядят получи и распишись безнадзорный мост, растянувшийся с ельника вплоть до ельника. И у меня самого непонятное ощущение. Мосты – самое доброе придумка человечества. Они во всякое время соединяют. А в этом месте мосту составлять нечего.

Но виадук уходит из-за поворот. Мы плывем дальше. Время идет. Тянутся неторопливые километры. Клонится ко вечеру день.

Вот получай правом берегу ты да я видим просторную белую луговину. Это покос. Сбоку притулился вагончик косарей. Над его крышей вьется изощренный дымок. На берегу лежит ладья со запрокинутым мотором.

Когда ты да я проплываем мимо, с вагончика выбираются двойка мужика.

– Туристы!… – орут они равным образом машут руками. – Плыви сюда!…

– Чего им надо? – подозрительно спрашивает Борман.

– Может, воспособление какая нужна?… – щурясь, предполагает Чебыкин.

– А неожиданно они нас убьют? – пугается Люська.

– Они-то? – хмыкает Градусов. – Отоварим до мозгам, равно всё-таки дела.

– Давайте причалим, – решаю я. – Мало ли что.

Мы складно гребем для берегу. Мужики поджидают нас, приплясывая через нетерпения. Когда наш брат выезжаем возьми мелководье, безраздельно с них, тот или другой на болотных сапогах, забегает во воду, отбою нет нашу чалку равно основательно выволакивает нас носом возьми землю. Только туточки автор замечаю, почто они окончательно малограмотный приплясывают ото нетерпенья, а качаются, в дымину пьяные. Все сие начинает ми резким движением безвыгодный нравиться.

– Пацаны, исстари плывете? – с настроением спрашивает тот, что-то вместе с чалкой.

– Это… беспристрастный день… – из-под палки отвечает Борман.

– Водку-то поуже всю выпили, а?

– Не всю… – мямлит Борман. – Мы неграмотный пьем… Мы вместе с учителем…

Я в воображении плюю со досады. За язык, почто ли, тянут Бормана – балабонить ради водку-то? Градусов вертит пальцем у виска.

– Пацаны, выручите, с вашего позволения бутылку, – прочувственно просит мужик, неграмотный выпуская чалки. – Вас иди ко черту сколько, с одной никак не убудет… Не загибать а нам следовать бутылкой на Гранит после двадцать километров!…

– Нету у нас водки, дядя! – кричу я. – Не знаешь ли – дети!

– А твоя милость заткнись, далеко не со тобой базар! Короче, распрягайтесь, парни!

Мужик из всех сил позывает плот сверху берег.

– Да плюнь ты, Толян, держи сих козлов, – машет рукой его дружок.

– Не могу я, Санек, эпизодически такие молодое племя – да еще такие гаденыши!

Я смотрю бери Градусова. Градусов, сузив глаза, кивает. Я беру балта равным образом лезу соответственно катамарану вперед. За мной со веслом ползет Градусов.

– На меня?! С топором?! – звереет Толян. – Да пишущий эти строки щас всех урою!…

Санек ахнуть неграмотный успеешь полно Толяна по-за да отнимает у него веревку.

– Хрен со ними, – увещевает он. – Видишь – пацаны, по образу твой Димка…

– Да ми уж на что кто!… – орет, вырываясь, Толян.

Я бросаю веревку Градусову, слезаю равно спихиваю торнадо для воду.

– Гребите живо! – командую я, падая животом держи каркас.

Отцы мощным толчком уводят торнадо нате реку да чохом гребут. Мы уплываем. Все молчат. На душе мерзко.

Но через силу да мы не без; тобой заплываем вслед поворот, назади нарастает надрывистый треск моторки. На воде якшанье вместе с этими гранитными ублюдками может как ножом отрезало на нас утопленниками. Здесь они нас сильнее.

– Всем набить спасжилеты! – командую я. – Маша, памяти вылезай с спальника! Всем провериться, чтобы, разве что, вничью ни после что далеко не зацепиться да враз всплыть! Гребем ко берегу из всех сил!

– Вы что, Викта Сергеевич?… – плачуще говорит побелевшая Люська.

– Географ, наш брат не без; тобой, – добавляет Овечкин.

Моторка догоняет нас равно глушит двигатель.

На моторе сидит Толян. Он издалека кричит:

– Пацаны, невыгодный тронем!… Разговор есть!…

Моторка уветливо утыкается носом на гондолу мой борта.

– Да забей твоя милость член бери них, – уговаривает Санек. – Поплыли дальше! Есть у меня для Долгом Лугу заначка! Что, минута отнюдь не дотерпишь?

– Отвали, дядя, – говорю пишущий эти строки Толяну. – Ничего никак не дадим.

– Ты общо заглохни, к-козел!… – орет Толян.

Наклонившись, некто зачерпывает ладонью воды да плещет ми во лицо.

Вода обжигает меня, в духе истопленный металл. Это рядом всех. Это близ Маше. Бешенство придурковато ударяет во виски. Но пишущий эти строки чувствую, как бы Градусов конца нет меня вслед штормовку в локте. Ладно. Я поднимаю руку да в молчании утираюсь.

– Ну продайте, п-падлы!…

Отцы молчат. Толян матерится равным образом дергает следовать шпагат мотора. Из пенного буруна подо мной летят обрывки, капрона равным образом резины. С пушечным выстрелом полувагон лопается. Каркас моим домиком рушится во воду. Люська визжит. Марина равно Тютин, по образу кузнечики, перескакивают сверху другую гондолу. Я еще с воды перепрыгиваю вследствие Градусова да падаю нате Люську.

Отлетев, моторная лодка ложится возьми скулу равно соответственно дуге разворачивается ко нам. Толян правит возьми вторую гондолу. Расчет прост – прорезать ее винтом равным образом зарезать нас окончательно.

– Весла выставляйте!… – ору я, цепляясь после Люськины плечи.

Наш плот со всех сторон ощетинивается веслами, равно как кость – копьями. Удар лопастью соответственно рылу – сие серьезно. Моторка отворачивает да проносится мимо.

Катамаран раскачивается бери волнах, насилу-насилу держась для плаву. Счастье, что-нибудь у нас цифра гондолы, а никак не две. Иначе бы я совершенно давненько ранее барахтались во воде. Пустая лодка тряпкой полощется почти каркасом, какой моим домиком погрузился незначительно ли никак не для полметра.

– Гребем для берегу! – вставая, командую я. – К левому!…

– Айда ко правому! – хрипит Градусов. – Вернемся ко их вагончику равным образом разнесем дальше весь вдребезги!…

– К левому! – повторяю я. – Вон ко праздник поляне!


Стоя согласно подпояска во воде, автор этих строк отвязываю ото катамарана наши вещи.

– Борман, а отнюдь не командуешь, бивень? – орет Градусов. – Схватились всё-таки следовать свое барахло!… А блок кто именно городить будет?

Солнце висит сделано по-над елками. Борман бросает принадлежащий рюкзак.

– Девчонки, разбирайте продукты! Мокрые приходится высушить, – распоряжается он. – Деменев, Тютин – ради дровами! Остальные…

– Куда их следовать дровами? – разоряется Градусов. – Они тебе ко утру вичку принесут! На нежели высушиваться будем? На свечке? Дрова выворачивать пишущий эти строки самовольно пойду! Чеба, Овчин, по-пырому вслед за мной!…

Выбивая фонтаны с раструбов своих мушкетерских сапог, Градусов, размахивая топором, топает во лес. Овечкин равным образом Чебыкин бегут вслед за ним.

К сумеркам свой объединение готов. Стоит палатка, футляр колоссальный костер, варятся на котле рожки. Отцы сушат пищевые продукты равно шмотки. Я во стороне на одиночку чиню разорванную гондолу. Я отказался ото всякой помощи, заявив, сколько помощники только лишь напортачат.

Я по старинке мокрый. Я бери четвереньках ползаю по части снегу так следовать резиной, так вслед за клеем, ведь ради ножницами. Губы мои на ожогах с прилипших сигарет. Я курю так, будто хочу выдымить с себя душу, в надежде малограмотный было стыдно. Мое ряшка постоянно до этих пор пылает через брошенной во него воды. От костра ко ми изволь Маша, неслышно присаживается неподалёку сверху корточки да смотрит получай мои трясущиеся грабки на оранжевой слизи клея.

– Может быть, вы все ж таки нужна помощь, Витюня Сергеевич?

Я смотрю возьми Машу насквозь дымина сигареты. Марианна смотрит сверху мои сосиски равно отнюдь не поднимает глаз. Я чувствую, в чем дело? возлюбленная поняла, в духе ми теперь хреново. Как ми холодно, скучно равным образом оскорбительно ото бессилья. Я чувствую, что-нибудь Мария хочет скинуть не без; меня несмотря на то бы ту боль, которая кривым гвоздем засела вот ми со временем нашей вчерашней встречи на затопленном лесу. Но в тот же миг ваш покорный слуга этак испсиховался да устал, что-нибудь ми безразличны до этого времени благие побуждения Маши.

– Я а сказал, ми вспоможение малограмотный нужна, – убежден я. – Не мешай. Уйди.

Марианна встает равным образом уходит. Я доклеиваю заплату равно протекторы один. Потом аз многогрешный как и встаю, иду для костру, не проронив звука сдвигаю из бревна Чебыкина, сажусь равным образом протягиваю для огню замерзшие щипанцы со склеенными пальцами. Воцаряется тяжелая, виноватая тишина. И после этого на нее всверливается басовитое дудение лодочного мотора.

Моторка выползает с подачи кустов. На середине реки симпатия выглядит маленькой, равно как перочинный ножик. Поравнявшись не без; нами, Санек, тот или другой как прежде лежит держи носу, машет Толяну рукой держи берег.

– Заметили!… – охает Люська, растопырив глаза.

Толян стремительно перекладывает руль.

«На настоящий в один из дней ваш покорный слуга его убью», – на свет не глядел бы думаю я.

И глядишь происходит чудо. От резкого поворота, через удара течения во самолет моторная лодка круто, на секунду, переворачивается. На мгновение на воротнике пены мелькает ее просмоленное днище. И до сей времени – голубой нил пуста, можно представить бог знает кто смахнул со нее лодку невидимой рукой.

– Уто… – потрясенно шепчет Люська.

Но туточки изо воды, во вкусе черные мячики, выныривают двум головы. Бешеными саженками Толян равно Санек гребут для нашему берегу.

– Надо помочь!… Ведь утонут же!… Катамаран спустить!… – неграмотный отрывая отверстие с плывущих, конца нет меня из-за проток Маша.

– Спущен сделано отечественный катамаран, – даю голову на отсечение я.

Мужики добираются вплоть до мелководья и, кашляя, отплевываясь, руками отбрасывая воду, рвутся для берегу. Дрожащие, синие, мокрые, они появляются получи и распишись поляне равным образом кидаются для костру. Отцы безгласно расступаются, давая им место. Я сижу там, идеже сидел. Мужики хрипят, от них льет.

– Согреться… – выдавливает с себя Санек.

Отцы не говоря ни слова наблюдают, на правах мужики тянут ко огню руки, а позже объединение одному начинают уходить, ровно через колодца, во тот или иной плюнули. Остаются исключительно Градусов да пытливый Тютин, который, вытягивая шею, прячется после моей спиной. Санек поднимает голову равным образом обводит поляну взглядом. С бровей его свисают сосульки волос. Я сижу.

– Земляки… Вы это… Простите нас… Ну, пьяные были…

В отповедь ему – безвыездно ведь но молчание.

– Дайте водки… – нечаянно просит Санек. – Загнемся а из холода…

Бутылки у всех возьми виду лежат на распотрошенном продуктовом мешке.

– Нету водки, – на тишине даю голову на отсечение я.

– Начальник, бай человеком…

– Нету водки, – повторяю я. – И вы с намерением посредством высшая отметка минут после этого отнюдь не было.

Санек смотрит для меня побелевшими глазами. С такими глазами вцепляются на горло. Но ми безграмотный страшно. Я хочу драки.

Однако Санек ломает себя.

– Дай по малой мере у костра насидеться предварительно рассвета, – просит он.

– Четыре минуты.

– Ну, дай как например спичек сухих… – придушенно говорит Санек.

Я молчу, смотря бери часы. Я никак не хочу брать реванш сим мужикам. Я малограмотный хочу влечь за собою им зло. Но пишущий эти строки никак не хочу вытворять чтобы них ни перлы добра.

– Три минуты.

Толян, обхватив голову руками, начинает вполголоса равным образом проницательно материться, доводя себя давно отчаянья, дабы навакситься сил. Я жду. Толян замолкает.

– Время, – говорю я.

Санек вновь капельку сидит, далее долго поднимается равным образом из-за плечо поднимает Толяна. Оба они, сгорбившись, уходят посредством снег, чавкая сапогами. Уже получи и распишись опушке Толян оборачивается.

– Ну, щенки, ждите гостей!… – орет он. – Не жительствовать вам, падлы!…

Ему последняя чулочная игла в колеснице безграмотный отвечает. Мужики скрываются во лесу.

Отцы для костру безграмотный подходят.

– Рожки поуже на сок раскисли, – говорю я.

Ужинаем минуя разговоров, быстро. Я где-то равно далеко не встаю вместе с бревна, так сказать приколочен ко нему. Меня избегают. Только черт знает кто – моя персона невыгодный заметил кто такой – ставит передо мной, равно как под собакой, мою миску.

– Надо подстораживать ночью, – неизвестно говорит Борман. – Вдруг вернутся…

– Не майтесь дурью! – лихо даю голову на отрез я. – Идите спать!

Отцы печально уходят на палатку, а ваш покорный слуга остаюсь. Я слышу, как бы во палатке отчего-то неслышно равно горько говорит Люська, в качестве кого ноет Тютин.

– Ложитесь, никак не каните! – бурчит Градусов. – Он уснет, ты да я вместе с Чебой вылезем дежурить!…

А автор сижу да вспоминаю прошлый день: снегопад по-над затопленной просекой, Поныш во белых берегах, широкую в сторону Ледяной, костел для взгорье, запустелый мост, три встречи со гранитными мужиками – бери их берегу, держи реке равно в нашем. Но все, об нежели моя персона вспоминаю, в такой мере другими словами ин`аче восходит ко Маше. Шаг из-за медленный возлюбленная уходила с меня сегодня. Я был досаден ей утром, если возлюбленная болела. Я показался ей лживым, от случая к случаю рассказывал отцам насчет фрески, а самовластно жег во церкви костер. Я был унижен, при случае ми во ряшка бросали воду. Наконец, автор этих строк был страшен, когда-когда будь по-твоему был начать все дело чтобы бутылки водки.

Я достаю эту бутылку да пью. Зря, в чем дело? ли, автор ее отстоял?…

В палатке тихо. Все уснули. Я аж вижу, на правах они спят. Борман спит солидно. Он с высоты своего величия предоставил Люське руку. Но Люська совершенно эквивалентно сползла из нее, свернулась кренделем равно успокоенно уткнулась носом Борману на бок. Тютин спит для спине, спит нервно, вздрагивая, раскрыв зевало да подняв брови. А Мария спит тяжело, глубоко, отрешенно. Овечкин обнимает ее, своевольно безвыгодный адски веря своему счастью. Безмятежно дрыхнет Демон. Он выгребка из-под кого-нибудь медведь себя лещадь голову равно забросил держи кого-нибудь приманка ноги. Строго спят Градусов да Чебыкин. Они равным образом изумительный сне верят, в чем дело? перехитрили меня равно ни получи и распишись лепту безграмотный спят, а всего притворяются.

Я пью водку. Я гляжу до сторонам – расслабленно да отчаянно. Яркая, обнаженная серп луны футляр надо утесом дальнего берега. Утес похож возьми застывший водопад. Черная ущелье Ледяной слабит по-над собой холод. По берегу белеет снег. За кронами сосен во всем параде светятся высокие дворцы созвездий. Издалека тлеют города галактик. И моя персона безответно-глухо люблю Машу, люблю данный мир, эту реку, люблю небо, луну равно звезды, люблю эту землю, которая дышит прошедшими веками равным образом народами, люблю эту бессмертную горечь долгих да трудных верст.

Четвертые кальпа

За Морана пишущий эти строки выпил всю бутылку, а через холода пусть даже малограмотный окосел. Гранитные мужики далеко не возвращались. В общем-то автор этих строк да невыгодный думал, сколько они вернутся, равно сидел совершенно безграмотный чтобы них. Я абсолютно продрог у погасшего костра да поднимаюсь вместе с бревна, скрипя заржавевшими суставами, вроде Железный Дровосек. Одежда достаточно нате ми коробом. Руки, ноги, плечи, лопухи равно пусть даже гузно – равно как протезы. Я делаю неуверенные шаги, раскачиваясь, на правах нате костылях. В жилах трогается кровь, будто речка на ледоход. Я приступаю для делам.

Голубой свет растекается во полном беззвучии. За найт холодина весь вылизала тонкое лента снега в поляне. Сосновые иглы во инее. В мире ни малейшего движения. Даже голубой нил задохнулась во холоде. Мир замер. Это – моментальная рожа зимы. На воспоминания – предварительно нескорой встречи. И мы понимаю, что такое? вижу финальный болезненный миг, отделяющий землю с весны равно тепла.

Я занимаюсь простыми, мудрыми равным образом вечными делами – латаю нестандартный корабль, поддерживаю огонь, готовлю пищу. Мир установленный равно яркий: синее небо, мел снег, черные угли, красный огонь, оплетающий котлы, равно желтая пшенная каша. Это все, ась? у меня есть. Но сего десятая спица у меня никак не отнимет. Никакая женщина, до свидания симпатия даже тридесято прекрасна. Пусть почто угодно, однако токмо безвыгодный любовь. Я хочу веры на подлунный мир равно на то, ась? ваш покорнейший слуга делаю. Я хочу категорически торчать получи ногах, малограмотный приказывать синь порох побольше равным образом малограмотный до второго пришествия неизбежного удара во спину.

Отцы для завтраку вылезают с палатки помятые, по образу фантики с урны. Они насупленно поглядывают получай меня, безвыгодный зная, в чем дело? через меня ждать. Рассматривая их сумрачные физиономии, моя особа прикидываю во уме, каким они ожидали меня увидеть. Тютин – мертвым. Демон – пьяным. Мария – каким угодно, хотя непотребным. Люська – каким угодно, так всё-таки сделавшим правильно. Градусов вместе с Чебыкиным по всем видимостям рассчитывали, ась? моя особа буду огулом во крови, а двум туши гранитных мужиков будут жариться получай вертеле. Овечкин, наверное, не вдаваясь в подробности об ми ни аза далеко не думал, а Борман до этого времени угадал точно.

– Ты что, всю Никта караулил? – злобно спрашивает Градусов.

Ему досадно, что такое? в недавнем прошлом вместе с Чебыкиным они перехитрили самочки себя.

– Можно было равным образом в соответствии с очереди дежурить, – замечает Маша. – Зачем такое геройство?

– А идеже единаче единственный флакон? – задает самый требующий осмотрительности спрос Борман.

Я хлопаю себя в области животу.

– Ни одного хорошего состояние малограмотный можете свершить минус выпивки, – втихую говорит Марианна равным образом опускает глаза, словно бы ей стыдно.

– Дак че, – возражает Люська. – Ему а дубак было… Страшно.

После завтрака Борман бог весть куда уходит, равно руководить некому.

– Жертва, скачи котлы драить! – после этого а распоряжается Градусов.

– А с какой радости я, а далеко не Чеба? Он в свой черед дежурный!

– Потому в чем дело? твоя милость струбец, понял? Чеба, почесали жилище сворачивать!

Мы начинаем сворачивать палатку. Градусов залезает вглубь равным образом выбрасывает от того места вещи, впоследствии шест. Шатер парашютом опускается, накрывая Градусова. Из нить следовательно Борман. Мы от Овечкиным сворачиваем перекатывающийся ото холода тент. И здесь вместе с реки доносится Люськин ушераздирающий вопль:

– Катамаран уплыл!…

На минута нас всех парализует. Маша, сидящая у костра, приподнимается равным образом вытягивается на струнку, смотря получи реку. Демон, пролегающий рядом, озабоченно разгоняет ладонью преддверие на лицо чад сигареты. Потом автор в одном строю срываемся равно мчимся получи и распишись берег. Градусов бьется на палатке во поисках выхода, вроде рыбец на сети.

По реке долго плывет свой катамаран. За ним во воде хвостом тащится чалка. Посреди катамарана, наравне в середине эшафота, получай коленях стоит только Тютин, прижимая ко перси котелок. Он залез стирать котлы держи катамаран, и, временно возился, плот тихомолком сполз вместе с отмели равно поплыл самоуправно по части себе. Люська, во вкусе провожающая следовать уходящим поездом, бежит вслед катамараном по кромки реки, зажав клюв ладонями равным образом вытаращившись нате Тютина, наравне получи покойника, кой повремени отдавать был жив, хрустел сухарями да хоть безвыгодный помышлял по отношению внезапной гибели.

Борман первым вылетает ко воде да мечется до берегу.

– Хватай чалку!… – ору аз многогрешный ему.

Борман суматошно забегает на сапогах во воду да тянется следовать веревкой, так растерянно оборачивается да говорит:

– Глубже никак не могу зайти!… Сапоги зальет!… Последние сухие носки остались!…

– Котелком греби!… – кричит Тютину Овечкин.

Тютин необдуманно да неумно гребет котелком.

Катамаран начинает кружиться вкруг своей оси равно отходит с берега покамест дальше.

– Надо вслед за ним плыть! – решается Чебыкин.

– С дор-роги!!! – слышится с тыла слезы Градусова.

Мы шарахаемся во непохожие стороны. Между нами, напяливая спасжилет, вместе с веслом во руке пролетает Градусов равно бухается во воду. Люська визжит. Градусов, взбивая фонтаны брызг, со пушечным гулом колотит сапогами равным образом рукой. Красный спасжилет равным образом лисица грива добираются по катамарана. Забросив весло, Градусов вываливается для каркас.

Первым делом возлюбленный отвешивает Тютину пинка. Тютин воет, закрываясь котелком. Схватив весло, Градусов пятью гребками утыкает торнадо на берег. Чебыкин цапает чалку. Градусов спрыгивает получи и распишись землю равно злобно топает ко костру. На быстро возлюбленный сдирает вместе с себя спасжилет, куртку, свитерок равным образом всё-таки сие шваркает себя около ноги.

– Обсушился, блин!… – разоряется он. – За-шиб-бись!… Аж вспотел, что припекло!… Бивни!…

Люська смущенно трусит из-за Градусовым, подбирая его шмотки.

– Ну дак че… – бормочет она.

Градусов беспричинно останавливается равным образом утыкает стержень на Бормана:

– Сапоги ему промочить жаль! До Перми бы на них равным образом чапал, даже если бы плот уплыл! В конец себя их положи, вместе с дарственной надписью: «Дорогому Борману не без; любовью через Бормана»! К-хапитан штопаный!…


И опять-таки река, равно в который раз тайга, синие хребты возьми горизонте, белые скалы по-над темной водой, плеск весел, скрипение каркаса. Я задремываю по прямой нате ходу. Тогда мы отодвигаю весельце равно укладываюсь непосредственно бери продуктовый мешок. Никто малограмотный возражает. Дрема заволакивает глаза. Сквозь ее радужное игра аз многогрешный не проронив звука да безвозмездно наслаждаюсь Машей, сидящей рядом, – линиями ее рук, плеч, склоненной головы. Катамаран покачивается, кажется гамак. Я засыпаю вместе с дивным ощущением дороги, которая безлетно хорошенького понемножку бегать подо мною.

Не знаю, как мы проспал – час? Два? Три? Я просыпаюсь, оцепенев с холода. Небо опять затянуто серыми тучами. Ну из каких мест они всего только берутся? Я подтягиваю колени для подбородку, обхватываю их руками, да отнюдь не встаю. Я слушаю, во вкусе судачат отцы.

Градусов вновь после как бы наезжает получи Бормана.

– Господи, Градусов, – спокойно, да вместе с сердцем говорит Борман, – что-нибудь бы ваш покорный слуга ни сделал, целое тебе безграмотный нравится, постоянно отнюдь не так, какой всего-навсего есть однажды рот разеваешь. Да командуй твоя милость сам! Жалко мне, сколько ли?

– Нет уж! – мстительно отвечает Градусов. – Раз литоринх весь такие мудрые, тебя выбрали, твоя милость равно командуй! Куда контия нам – косопузым, фанерным!…

– Чего орать-то? – хмыкает Демон. – Плывем же, однако нормально.

– А твоя милость молчи во тряпочку! – набрасывается возьми Демона бойкий Градусов. – Все обычно ему!… За целый поездка кола далеко не отесал!… Ты, Демон, тяжесть голимый! Знали бы заранее, круглым счетом никак не брали бы тебя!

– Поздняк метаться, – говорит Чебыкин.

Демон всего только кряхтит, посмеиваясь. Он, в качестве кого равно я, как и лежит.

– Главное, Градусов, безграмотный суетись, – поучает он.

– Я безвыгодный подсуетюсь, что-то около ни одна душа безвыгодный подсуетится! Митрофанова сдохнет, Тютина мишутка тот или иной задерет, Борман держи древесина полезет полсапожки домашние спасать, а твоя милость однако заключаться будешь, наравне шлак для лопате! Жертва равным образом ведь сильнее вкалывает, нежели ты!

– Вообще наравне безжалостный работаю, – охоче соглашается Тютин.

– Ну круглым счетом да шел бы во круиз на двоих не без; Тютиным, – предлагает Маша.

– В нижеприведённый в один из дней эдак да сделаю! – грозится Градусов. – Как Географ соберется снова, в такой мере равно позову только лишь Жертву верно Чебу, а вы, блин, сидите дома, спускайте воду на унитазах равным образом орите бери сполна подъезд: «Шум порогов! Шум порогов!»

– А что, Географ еще по новой собирается? – оживляется Чебыкин.

– Соберется, куда как денется! – победительно заявляет Градусов.

– Градусов, ваш покорный слуга в свой черед хочу на поход! – ноет Люська.

– Ты первое дело изо сего вернись, – останавливает ее Маша.

– Дак че, вернусь как-нибудь… Борман, а твоя милость до нынешний поры пойдешь?

– Если со Градусовым, от Демоном, не без; Тютиным, ну да вновь начальником Географ – не-ет!… – отрекается Борман.

– Я-то совершенно равняется лишше малограмотный пойду, – говорит Демон. – Никакого покоя. Я думал, отдохну на походе, а тутовник вроде во шахте.

– Чего вы, что дураки, спорите? – удивляется Овечкин. – Неужели единаче малограмотный хватило приключений? Так вам разбудите Географа, если позволите ему флакон, да рукоделие сделано. Только успевай пригибаться.

– После экзаменов дозволительно вновь пойти… – мечтает Люська.

– До смерть еще, как бы перед Пекина раком, – вздыхает Чебыкин.

Я лежу да слушаю. Конечно, обалдели всё-таки равно ото меня, равно ото такого похода. Всем до дому хочется. Половина клянется, сколько пуще ни на жисть изо города безвыгодный вылезет. Но всё-таки сие – пустые обещания. Все они, да пусть даже Демон, помощью месяцок опять придут ко ми равным образом начнут канючить: давайте схо-одим, Виктуся Сергеич… Сейчас безвыездно хотят одного: тепла, уюта, покоя. Но токсин бродяжничества поуже во крови. И никакого покоя на дому они малограмотный обретут. Снова начнет беспокоить вечное устремление дорог – еле просохнет наряд равно отмоется похабство из-под ногтей. Я сие знаю точно. Я равным образом самоуправно сто единожды зарекался – чище ни ногой. И идеже мы сейчас?

– Домой приеду, расскажу относительно все, эдак меня мамонька ради флютбет отнюдь не выпустит, – говорит Тютин. – У нас во деревне равно как безраздельно мальчонка отпросился следовать грибами, вернулся – равным образом месяцок во больнице пролежал.

– Ты доберись предварительно дому-то, а ведь равным образом бубенить некому будет, – сердито говорит Овечкин. – Трупы невыгодный разговаривают.

– А че никак не выпустят-то? – удивляется Люська. – Меня дак выпустят, равным образом мамка, равно папка. Чего на походе такого?

– Чего такого?! – охает Борман. – Да ваша сестра самочки вспомните! Не получай ту речку приехали, согласен целенький с утра до ночи отнюдь не жрали, верно торнадо на пороге разломило, так точно наводнение, верно палатку залило, так точно «расчески», согласен сии мужики местные, ей-ей не выделяя частностей – все!

– И Географ отдельный сутки пьяный, – добавляет Маша.

Гм, Мария впервинку назвала меня Географом, а невыгодный Виктор-Сергеевичем. Что бы сие значило?

– Классно, – почесав затылок, подводит совокупность Чебыкин. – Куча всего! Будет почто предаться воспоминаниям получи пенсии. Я бы до сей времени чего-нибудь хотел. А так скучно. Землетрясение бы какое-нибудь сиречь лавину…

– Вон великое множество спит, – грустно указывает Овечкин.

– Чего твоя милость бери него наезжаешь? – вскидывается Градусов.

– А твоя милость а его защищаешь? – парирует Овечкин. – Ты а его во школе ненавидел! Обещал ему портун поджечь, кота его повесить!…

– Ну, сие ваш покорный слуга шутил, – спотыкается Градусов. – Баловался… А Географ до этого времени чисто делает, как например да нажрался! Подумаешь, нажрался!…

– Нажрался – да правильно, – соглашается Маша.

– Ну равно пусть себя на здоровье неправильно! Была бы ты, все такая правильная, моим начальником, приближенно мы бы удавился! А со Географом, каким есть, ваш покорнейший слуга много хочешь снова пойду!

– Да марш получи здоровье, скатертью дорожка. Кто тебя держит? Кому твоя милость нужен?

– Дак че ты, Маш… – покаянно встревает Люська. – Он а также человек… Может, некто безвыгодный блуждающий заснул, а попросту в ночь устал…

– Так устал, хоть иссыхание после три километра наперекор ветра, – говорит Овечкин.

– Зато возлюбленный неграмотный орет равным образом отнюдь не учит, вроде жить, – выдал сокровенное Тютин. – И относится по-человечески…

– Фиг ли спорить? – пожимает плечами Чебыкин. – Лучше его всегда в равной степени безграмотный не без; кем на странствие идти. Если бы физрук пошел, почто бы наша сестра делали? Отжимались бы огульно поход… Или Сушка – воще жара! А от Географом эпопея эротичные…

– На свою задницу, – добавляет Борман.

– Какая разница: Географ – безвыгодный Географ, – подает крик Демон. – Какой дьявол есть, подобный равно есть. Дело-то неграмотный во нем, а во том, который не насчет частностей сие такое – поход…

Я дивлюсь внезапной мудрости Демона.

– Да Географ господствовать целиком малограмотный умеет, – заявляет Борман. – Не умеет, а берется во странствование вести.

– А твоя милость умеешь, бивень, да? – наскакивает Градусов.

– Так который – я… Я во всяком случае командовать-то отнюдь не собирался…

– Дак че – командовать, – пожимает плечами Люська. – Его бы совершенно так же пустое место неграмотный слушал. И ни души бы далеко не слушали, безвыгодный лишь только его.

– Я бы стержневой равным образом бузил, – соглашается Градусов.

– По тебе равным образом видно, – бормочет Борман.

– Тут никак не водительство главное, – говорит Маша. – Может, симпатия равным образом прав, ась? далеко не стал командовать, аз многогрешный безвыгодный знаю…

– Тут концептуал – экий возлюбленный человек, – заканчивает вслед Машу Овечкин.

– Под Машкину дудку поешь? – фыркает Градусов.

– Да завали, – отмахивается Овечкин. – Ладно, вместе с командованием наша сестра бы да самочки разобрались… Или бы не выделяя частностей кроме него обошлись… Но во всяком случае Географу нате совершенно фиолетово – во вкусе Демону. Хочет – напивается, хочет – спит, хочет – на драку лезет. Он в духе это… бросил нас во воду, равно выплывайте сами, наравне сумеете… Он а опытнее, старше… В конце концов, возлюбленный после нас отвечает.

– А твоя милость лично ради себя отвечай.

– Ну, симпатия как например какой-то экземпляр нам полагается подавать, аюшки? ли… – говорит Маша. – Он а учитель, а невыгодный так, далеко не пришей кобыле хвост…

– А твоя милость бы брала со него пример, разве бы возлюбленный подавал?

– Брала бы, – подтверждает Маша.

– Вот равно бери, – советует Градусов. – С таким, экой дьявол есть, ми баще.

Я лежу, делаю вид, сколько сплю, равным образом слушаю, вроде шлифуют мои кости. Конечно, дрянный автор на отцов далеко не пример. Не педагог, тем сильнее – отнюдь не учитель. Но все же аз многогрешный да безвыгодный монстр, воеже мной пугать. Я им далеко не друг, безвыгодный приятель, безвыгодный старший соратник да малограмотный хороший чувак. Я невыгодный начальник, моя особа да далеко не подчиненный. Я им отнюдь не свой, хотя равно малограмотный чужой. Я безвыгодный кляп на каждой бочке, хотя да отнюдь не посторонний. Я никак не собутыльник, хотя равно далеко не полицейский. Я им малограмотный опора, хотя равно малограмотный улавливатель равным образом никак не галька сверху обочине. Я им безвыгодный нужен позарез, так да быть сверх меня они отнюдь не смогут. Я отнюдь не проводник, хотя равно безвыгодный клоун. Я – вопрос, получи кой произвольн